Рина Серина
Валентинка для палача
Умирать – это, прежде всего, очень жарко.
Первое, что я почувствовала, придя в себя – это не свет в конце тоннеля и не ангельское пение. Это был пот, градом катящийся по спине, и ощущение, что меня засунули в духовку, забыв выставить таймер.
Я открыла глаза и тут же зажмурилась от неистового, ядовито-желтого солнца, которое било в окно. Подождите. Февраль. Питер. В это время года солнце – это миф, легенда, которую передают из уст в уста за чашкой крепкого кофе.
Я попыталась сесть, и голова тут же отозвалась тяжелым «бум». Память, до этого напоминавшая битый файл, начала медленно подгружаться.
– Валя… – прохрипела я. – Меня зовут Валя. Валентина.
Это было верно для обеих моих жизней. В той, прошлой, я – Валентина, тридцать лет, шеф-кондитер с дергающимся глазом и лучшей в городе клубникой в шоколаде. В этой, нынешней… я тоже Валентина. Тина. Виконтесса в глубочайшей опале.
Воспоминания «местной» Валентины всплывали как масляные пятна на воде. Сирота, которую выдали замуж за старого, но богатого графа. Граф благополучно скончался, не оставив после себя ничего, кроме этого полуразвалившегося дома в Австралисе – жаркой, пропахшей эвкалиптом и морем стране на краю света. А, ну и еще была «любящая» родня, которая приложила все усилия, чтобы молодую вдову выставили из столицы с одним чемоданом и титулом, который здесь стоил меньше, чем пустая консервная банка.
Я окончательно села и осмотрелась. Лавка. Ну, если это можно так назвать.
Стены были выкрашены в цвет уныния, по углам затаились пауки размером с хороший капкейк, а на полках царил хаос. Тут явно торговали специями, но судя по слою пыли, последний покупатель заходил сюда еще до изобретения колеса.
– Так, – я поднялась, путаясь в подоле длинного, совершенно непрактичного платья. – Без паники. В любой непонятной ситуации – делай инвентаризацию.
Я прошла за прилавок, чихая от поднявшейся пыли. На полках нашлись банки с чем-то серым, мешки с сушеными травами и… я замерла.
В углу, приваленный старой рогожей, стоял пузатый джутовый мешок. Я дернула за край, и на пол посыпались темные, сморщенные бобы. Я поднесла один к носу, растерла пальцами.
– Быть не может, – выдохнула я.
Это было какао. Дикое, необработанное, с таким мощным ароматом, что у меня на секунду подкосились колени. Для местных это, скорее всего, была просто горькая дрянь, которую заваривали как лекарство от давления, но для меня… Для меня это была жидкая валюта.
Я оглядела этот заброшенный склеп новыми глазами.
В феврале здесь лето. Значит, где-то неподалеку должна быть ягода. Клубника, малина, хоть что-то сочное.
У меня есть какао. У меня есть сахар (я нашла пару мешков в кладовке, правда, он был грубый и желтый, но это поправимо). И у меня есть руки, которые помнят, как темперировать шоколад на глаз.
– Значит, виконтесса в изгнании, да? – я усмехнулась, вытирая сажу со щеки. – Ну, держись, Австралис. Скоро четырнадцатое февраля, а у вас тут даже нормальной валентинки не сыщешь.
Я нашла в углу ржавый котелок и старую скалку. Осмотрела свои новые руки – тонкие, белые, явно не знавшие тяжелого труда.
– Ничего, девочки, – обратилась я к своим пальцам. – Сейчас мы будем делать магию. И если этот мир захочет меня сжечь за колдовство, то пусть сначала попробует мой трюфель. Посмотрим тогда, у кого рука поднимется факел зажечь.
Весь день я провела в режиме «электровеника». Выгребала мусор, оттирала прилавок и пыталась понять, как работает местный очаг. К вечеру, когда жара немного спала, а небо окрасилось в безумный фиолетовый цвет, я сидела на крыльце своей лавки, чувствуя каждую мышцу.
В кармане платья я нашла странную вещицу – медный жетон с гравировкой. Почтовый артефакт. Старый, поцарапанный, он молчал. Никаких заказов, никаких писем. Только тишина заброшенной улицы.
– Ничего, – прошептала я, глядя на огромные чужие звезды. – Завтра мы найдем клубнику. А потом… потом мы найдем покупателей.
Я еще не знала, что завтра в эту дверь постучит тот, кого здесь называют Палачом. И что мой первый шоколад в этом мире будет со вкусом его подозрений и моей наглости.