– Ни в первый, ни во второй, – ответила я спокойно. – Это не побег. Это – мой выбор.
– Вот это я понимаю. Ладно, отдыхай. Если что – сразу звони, даже если будет три ночи. Я тебя прикрою, буду зевать рядом.
– Спасибо, Эля.
– Не забывай: ты не просто на отдыхе. Ты – в начале. Только не перепутай, что начало – не всегда красиво начинается.
Связь прервалась, а я всё ещё стояла с телефоном в руке, будто внутри звонка осталось что-то незавершённое.
Может, её слова.
А может, та самая мысль:
Я – в начале чего-то, о чём даже не подозреваю.
Вечерняя Римская жара медленно отступала, будто сама не спешила отпускать город из своих объятий. Улицы были живые, звенящие, наполненные голосами, вспышками камер, запахами кофе, старого камня и цветов.
Она шла медленно, будто боялась пропустить какой-то знак.
Миновала поворот – и остановилась.
Колизей.
Он был именно таким, как на открытках. И совсем не таким.
Реальный. Высокий. С трещинами времени и гордостью тех, кто его когда-то строил.
Она не двинулась вперёд. Не фотографировала. Просто стояла у фонтана, в котором играла лазурная вода, как будто солнце осталось в ней даже после заката.
В руке – холодное джелато. Ярко-клубничное, с оттенком свежести и ванили.
Её любимое. И её маленькая мечта.
Белое лёгкое платье ловило движения ветра. На голове – соломенная шляпка, прикрывающая взгляд от солнца, которое всё ещё цеплялось за крыши.
Светлые волосы спадали свободно по спине, мягко касаясь талии. Она выглядела как обычная туристка – белокурая, с голубыми глазами. Никто бы не догадался, что её корни – восточные, что в её крови текла совсем иная история.
Но здесь – в этой точке мира, в этом моменте – она была собой. Настоящей.
Девушкой, которая стояла у Колизея одна.
И не нуждалась в ничьём одобрении, чтобы чувствовать себя достойной.
– Как тебе Колизей? – прозвучало сзади на английском.
Она обернулась, едва не слизывая растаявшую каплю джелато с пальцев.
Мир на мгновение словно расфокусировался.
Перед ней стоял парень, которого невозможно было спутать с кем-то обычным.
Чёрные, чуть волнистые волосы падали на плечи. Высокий, в чёрной рубашке, расстёгнутой на одну пуговицу ниже нормы, в мрачных, почти театральных, но не фальшивых деталях.
Он выглядел как герой с обложки альбома, где песни – не просто тексты, а крик души.
Но не образ цеплял первым.
Голос.