Говорил он на английском – с мягким, глубоким баритоном, хрипловатым, как будто его связки знали, что такое крик со сцены и молчание после потери.
Такой голос не забывается. Он оставался внутри, даже если фраза была простой.
– Как тебе Колизей? – повторил он, и она наконец ответила, не спеша, глядя в глаза:
– Идеальные руины. Как всё, что пережило слишком многое.
(по-английски)
Он усмехнулся.
– Ты часто так говоришь? Или ты коллекционер парадоксов?
– Я их перевожу, – сказала она. – По профессии.
– Тогда у тебя опасная работа.
Он сел на край фонтана, не вторгаясь в её пространство.
Она сделала ещё один неторопливый шаг – не к нему, а в сторону. Но теперь между ними не было чужой тишины.
– Ты не из туристов? – спросил он всё так же на английском, внимательно глядя на её лицо, будто пытался угадать, кто она.
– Немного из всех. Но больше – из тех, кто приехал, чтобы почувствовать. Не сфотографировать. А ты?
Он чуть склонил голову.
– У меня выпал один свободный день. Решил потратить его на камни, которые пережили империи.
– Романтично.
– Скорее, трагично. Но эти вещи рядом стоят, не так ли?
– Ты всегда так говоришь?
Он взглянул на неё спокойнее, чем до этого, но с лёгкой, почти незаметной усмешкой.
– Только если думаю, что человек поймёт.
Она посмотрела на Колизей – величественный, усталый, живой. И снова на него.
Он не был похож на кого-то, кого она знала.
И в этом – был весь интерес.
– Я здесь не в первый раз. Колизей со временем надоедает. Как всё, что пережило свои лучшие годы.
– Грустно.
– Реалистично, – коротко ответил он.
Молчание. Он не делал попытки продолжить разговор. Просто сидел и смотрел куда-то вбок, будто её уже не было рядом.
Она присела неподалёку, не слишком близко, но и не на расстоянии.
– Ты всегда такой? Или просто плохо переносишь людей?
Он повернул к ней голову.