– Все баррикады – остаются! – его голос гремел под сводами.
– Но теперь мы минируем ВСЁ! Каждый проход, каждую вентиляционную шахту, каждую дверь! Мы заложим заряды в несущие опоры на верхних уровнях! Мы превратим наш дом в гигантскую ловушку! Они войдут в него… и больше не выйдут никогда. По толпе пронёсся одобрительный гул.
– Лео, – Отец положил руку мне на плечо. – Ты отвечаешь за «Надежду». Помогай Алану. Если что-то пойдёт не так… вы должны быть готовы уйти мгновенно. Без сигнала. Без нас. Понял?
– Остальные – за мной! – Отец развернулся и пошёл прочь, и за ним, как одна тень, двинулась вся команда.
Спасение
Алан, не отрываясь, колдовал над двигателем поезда, я подавал ему инструменты, следил по схемам. Снаружи, в тоннелях, гремели взрывы – не атаки, а наша работа. Мы подрывали своды, заваливая одни проходы и создавая новые, смертоносные маршруты для незваных гостей. Рация то и дело взрывалась голосами:
– Сектор 4-Б заминирован! Переходим к 5-Б!
– Они пробуют пройти через вентиляцию на втором уровне! Ждём… Готово! Заряд сработал! Иногда доносились крики – не наши, чужие. Каждый такой крик был маленькой победой.
Гарт пришёл в себя через 5 часов. Он был слаб, его тело было исколото дренажами. Он отказался оставаться в лазарете и потребовал, чтобы его принесли на командный пункт – сейчас им был вагон «Надежды». Он лежал и молча слушал доклады, лишь изредка отдавая тихие, точные распоряжения. Он знал тактику лучше любого из нас. Хищники, поняв, что их ведут в ловушку, стали осторожнее, хитрее. Они находили обходные пути, разминировали некоторые заряды. Они учились. И они приближались.
– Ещё несколько часов, – сказал Алан, вытирая пот со лба. Его руки были в ссадинах и ожогах. Она на заправке и почти готова к запуску.
Внезапно рация взорвалась голосом дозорного с самого верхнего уровня:
– Они прорвались! Массово! Идут по главному тоннелю! Их… их сотни!
Отец посмотрел на Гарта. Тот молча кивнул.
– Отход! – скомандовал Отец в рацию. – Все на станцию! По плану! Активируйте «Гром»!
«Гром» – это был код нашего последнего сюрприза. Серия мощнейших зарядов в несущих конструкциях верхних уровней. Мы не просто уходили. Мы хоронили «Ковчег».
Мы с Аланом заняли места в кабине. Я на месте второго пилота, он – за главным пультом. Сердце колотилось где-то в горле. Мы смотрели на людей, вбегающих на перрон, втаскивающих последние ящики.
Отец стоял на перроне, организуя посадку, его голос был спокоен и чёток.
И в этот момент из главного тоннеля вывалилась первая группа Хищников. Они увидели нас. Увидели поезд. И с диким рёвом ринулись вперёд.
Отец обернулся, и наши взгляды встретились. Он улыбнулся. Коротко. И поднял руку – не в знак прощания, а как сигнал.
– Запуск! – закричал Алан.
«Надежда» вздрогнула и с глубоким гулом тронулась с места.
Я видел, как Отец открыл огонь по тварям. Как за его спиной, один за другим, грянули взрывы и своды начали рушиться, погребая под собой не званных гостей.
Мы не просто убежали. Мы оставили им только огонь и пепел.
Поезд нырнул в тёмный туннель, унося нас в неизвестность. К «Зениту». К надежде, оплаченной самой дорогой ценой.
Глухой, монотонный гул двигателя стал новым биением нашего общего сердца. Он заглушал тихие стоны раненых, приглушал детский плач и вытеснял собой оглушительную тишину, что повисла в первые минуты после спасения.
Я стоял в дверях кабины, не в силах отойти. Передо мной, прислонившись к шкафу с аппаратурой, сидел Отец. Его лицо было серым от усталости и копоти, но глаза горели тем же стальным огнём. Он был жив. Это осознание било в виски горячей волной, сильнее любого адреналина.
– Стабильно? Он смотрел на Алана, вцепившегося в пульт управления.
– Пока… да, – техник вытер лоб рукавом. Его пальцы то и дело порхали над датчиками. – Напряжение в норме. Магнитное полотно чистое. Мы набрали крейсерскую скорость. – Он обернулся, и в его взгляде читалась не только усталость, но и гордость. – Она летит. Через пятьдесят лет… она летит.
Отец кивнул, и его взгляд скользнул по вагону. Картина была одновременно и жалкой, и победоносной. Люди сидели на полу, прислонившись к стенам, обнимая друг друга. Не было ликования. Был шок, глубокая, всепоглощающая усталость. Мы сделали это. Мы вырвались.