Мы стояли, парализованные, вглядываясь в молчащую рацию, как в бездну.
Алан первым опомнился. Его пальцы затряслись над панелью управления дверью.
– Мы должны закрыть… Сейчас же! Пока они не вломились сюда!
– НЕТ! – крнкул я, хватая его за руку. – Они могут быть живы! Они могут бежать!
– Ты слышал это! – закричал Алан в ответ, и в его глазах был настоящий, животный ужас. – Они мертвы! Или скоро умрут! А если мы не запечатаем проход, умрём все!
Отец медленно подошёл к двери. Он положил ладонь на холодный металл, будто пытаясь почувствовать то, что происходит по ту сторону.
– Дай им ещё десять минут, – сказал он тихо, но так, что спорить было невозможно. – Всего десять минут.
Эти десять минут стали самыми долгими в нашей жизни. Мы молча слушали тишину за дверью, каждый из нас надеялся услышать спасительный стук, сигнал, что они возвращаются.
Но из тоннеля доносилось лишь молчание. А потом… послышался новый звук. Сначала тихий, едва уловимый. Затем громче. Отдалённый, но приближающийся.
Это был скрежет. Словно что-то большое и тяжёлое тащили по бетону.
– Они идут! Закрываю!
На этот раз Отец не стал его останавливать. Он лишь отвернулся, когда массивные болты с грохотом повернулись, намертво запечатывая проход и обрекая на смерть тех, кто остался по ту сторону.
Надежда сгорела не только в двигателе поезда. Она сгорела в наших сердцах. Мы остались в ловушке. В отчаянии мы поднялись на вверх. Собравшись в холле за огромным столом, мы стали решать, как нам быть дальше.
И в этот момент, словно в насмешку над нашим отчаянием, с другой стороны, из темноты старого, главного коридора, который вёл к тому самому входу, через который мы когда-то впервые попали в Лабораторию, раздался глухой, едва слышный стук.
Все замерли. Стук повторился. Слабый, настойчивый. И голос. Хриплый, разбитый, едва узнаваемый.
– …Открой… Ради всего святого… открой…
Это был голос Гарта.
Мы ринулись к тяжелой, ржавой двери. Мы отдраили засовы.
Дверь со скрипом отъехала. На пороге, прислонившись к стене, стоял Гарт. Он был один. Весь в крови и грязи, его одежда висела лохмотьями. Глубокие рваные раны зияли на плече и бедре. Он тяжело дышал, почти захлебываясь.
За его спиной была знакомая картина – длинный коридор со стенами в кровавых подтёках, тот самый, где мы когда-то нашли скелеты первых обитателей и дневник с предупреждением. Он вернулся через логово Хищников. Он каким-то чудом прорвался через самое пекло.
Отец шагнул вперёд, подхватывая его под руки. Гарт пошатнулся, его ноги подкосились.
– Остальные? – тихо, почти беззвучно спросил Отец, уже зная ответ.
Гарт с трудом выпрямился, его взгляд упал на сжатый в его окровавленной, стиснутой в спазме руке металлический предмет – он протянул грязную, но целую плату с рядами крошечных конденсаторов. Он судорожно разжал пальцы.
– Все… мертвы, – он выдохнул хрипло, и его тело окончательно обмякло.
Его глаза закатились, и он потерял сознание, рухнув на руки отцу. В гробовой тишине станции его хриплое, прерывистое дыхание звучало громче любого взрыва.
Мы стояли в оцепенении, глядя на эту окровавленную сцену. Алан первым опомнился. Он дрожащими руками поднял плату, будто это была священная реликвия.
– Сутки, выдохнул он, его взгляд метнулся к отцу. – Мне нужно 12 часов. Чтобы установить её, проверить все системы, прогреть двигатели. Если мы запустимся раньше – мы порвём магнитное полотно и взорвём реактор. Отец, всё ещё держа на себе бесчувственное тело Гарта, мрачно кивнул. Его взгляд скользнул по нашим бледным лицам, потом уставился в тёмный провал коридора, откуда явился его боец. – Быстрее! – его голос сорвался. Отнесите его в лазарет пока он не истек кровью. Он переложил Гарта на плечи двух подбежавших охранников. Скажите Марте, чтобы вытащила его с того света любой ценой.
Затем он повернулся ко всем собравшимся.
– У нас есть 12 часов. Не для паники. Для работы. Мы уйдём. Но перед уходом мы оставим им такой подарок, что они надолго запомнят вкус наших стен.
Отец внезапно обрёл прежнюю твёрдость. В его голосе снова зазвучала та самая сила, что заставляла людей идти за ним в самое пекло.