Я выложил свою историю, стараясь звучать твёрже, чем чувствовал. Его глаза, цвета мутного льда, не отрывались от моего лица. И к моему удивлению, он заговорил.
Да, он помнил ту группу. Возглавляли её королевские маги, среди которых был и Нексин. Остановились на одну ночь. Интересовались руинами. Трактирщик махнул рукой в сторону окна, за которым чернели силуэты куполов.
– Никто не знает, кто их построил. Не люди. Ушли или вымерли. Но секреты их… опасны. Я так и сказал тем учёным. – Он поставил передо мной кружку воды, не спросив. – Но у них был мандат короля. Кто я такой, чтобы спорить? Посоветовал им старого Теодора. Живёт на отшибе. Раньше служил в королевском архиве, изучал древности. Теперь тут доживает, помогает искать месторождения. Если кто и мог им помочь – так только он.
Надежда, крошечный и хрупкий огонёк, едва вспыхнула во мне. Я спросил, уезжала ли экспедиция дальше.
Трактирщик медленно покачал головой, и в его глазах что-то мелькнуло. Не сочувствие. Скорее… любопытство хищника, наблюдающего, как жертва делает последний шаг.
– Больше я их не видел. Может, пошли к другим поселениям. А может… – Он бросил многозначительный взгляд в сторону руин. – В тех дырах легко заблудиться.
Другие поселения… Да, экспансия королевства Туран катилась по этим горам медленно, но верно. Я видел их: укреплённый форт на перевале, где крепкие люди и коренастые дворфы с закопчёнными от пороха лицами бок о бок держат линию против того, что шевелится в тёмных ущельях. Лагерь старателей в другой долине – шумный, грязный, где удача измерялась не звёздами, а блеском самородка в ладони полурослика или эльфа-авантюриста. И даже небольшой город-крепость Санграль, где под защитой каменных стен уже пытались наладить что-то вроде жизни торговцы всех мастей и кровей. Фермсиг был не единственной язвой на теле этих гор.
Но эта мысль, едва родившись, умерла. Если Нексин ушёл дальше, почему ни слова? Это было не в его правилах.
Правила…
Здесь, в Фермсиге, казалось, действовали иные, неведомые мне законы.
– Наведайся к Теодору, – сказал трактирщик. – Он, возможно, знает, куда они направились. Или… что им следовало искать.
Он дал скупые указания: крайняя хижина у восточной стены, недалеко от кузницы.
Сумерки сгущались быстро, пожирая остатки дня. Над деревней вспыхнули первые звёзды – острые, ледяные иглы в бархате неба. От руин, теперь слившихся в единую чёрную глыбу на фоне гор, веяло холодом, более глубоким, чем зимний мороз.
Давящая тишина деревни, пронзительный холод и этот чёрный, немой взгляд руин на горизонте – всё кричало об опасности. Но я прошёл сотни миль. Отступать было некуда. Только вперёд.
Я закутался в плащ и, ступая по хрустящему снегу, направился к восточной стене, к дому человека по имени Теодор, который, как я наивно надеялся, наконец даст мне ответы.
***
Деревня Фермсиг не была поселением – она была симптомом. Симптомом королевской лихорадки, что прокатилась по Сонным Пикам с началом экспансии. Год назад здесь был лишь ветер да камень. Потом в недрах гор нашли железные жилы и сюда, как стервятники на запах падали, потянулись отбросы со всего света. Отчаянные, жадные, сломленные. Срубили деревья, что веками росли на склоне, и из их ещё пахнущих смолой, не ободранных от коры стволов сколотили частокол и полсотни убогих хижин. Это было не место для жизни, а временный лагерь, прилепившийся к скале, как лишайник, с одной лишь целью – вырыть из её утробы богатство и убраться прочь до того, как горы решат стряхнуть их с себя.
Признаки этого были повсюду. Дорога под ногами была утоптана в грязь, превращённую морозом в бугристый, скользкий каток. Из труб вместо густого, жирного дыма оседлых домов вился жалкий, жидкий пар – уголь в очагах тлел без энтузиазма, экономя скудные запасы. Воздух вместо запаха хлеба и жареной дичи нёс в себе кисловатую смесь промёрзлой древесины, жжёного сланца и вездесущей каменноугольной пыли, которая въедалась даже в снег, окрашивая его в грязно-серый цвет по краям троп.
Но был и ещё один запах. Едва уловимый, перебиваемый всем остальным. Он появился лишь один раз, когда ветер дул со стороны руин: сладковатый, приторный, как запах гниющих яблок, смешанный с чем-то металлическим – медью или старой, холодной кровью. Он висел в воздухе недолго, лишь намёком, заставляя оборачиваться и втягивать нос, пытаясь поймать его снова, но тщетно. Может, это была игра воображения. Но собаки в Фермсиге, как я заметил, совсем не лаяли. Они лишь сидели, свернувшись клубками у дверей, и смотрели в снег пустыми глазами.