«Убирайся», – прошипел я, и звук собственного голоса, хриплый и чуждый, испугал меня самого.
Он, хватаясь за рану, скрылся среди камней. Я стоял, тяжело дыша, глядя на краснеющий снег и тело первого. Меч в моей руке дрожал, но уже не казался чужим. Он стал частью этой новой, жестокой реальности.
Я шёл дальше, и теперь тишина казалась иной. Раньше она была пустой. Теперь она была настороженной. Как будто сами горы затаили дыхание, наблюдая за кровавым пятном на снегу и за мной, уходящим прочь.
Но главной опасностью была не эта стычка. Это была сама земля. Бесконечная, безразличная белизна высокогорий, в которой можно было сойти с ума от одиночества. Воздух, такой разреженный и колючий, что каждый вдох обжигал лёгкие. И тишина. Глухая, всепоглощающая тишина, нарушаемая лишь воем ветра, который казался голосом этих древних, спящих гор. Я, словно слепая игла, пытался найти одну-единственную нить в огромном, враждебном гобелене мира.
***
И вот цель передо мной.
Покрытые шапками снега, они возвышались над долиной – не руины в привычном понимании, а нечто иное. Не остроконечные башни и не груды камня, а плавные, неестественно правильные формы: полусферы, цилиндры и башни, выбитые прямо в скалах. Их линии были слишком правильными, а изгибы – слишком плавными, чтобы быть творением человека, и в них не было ни намёка на украшение или цель, понятную человеческому уму. Казалось, некие великаны слепили их из глины, забыв о наших представлениях об архитектуре. Ворота – зияющая чёрная пасть в белой маске снега – были распахнуты в недобром приветствии.
Даже под снегом угадывалась идеальная гладкость стен. Светило, бледное и холодное, скользило по этим поверхностям, не озаряя их, а лишь подчёркивая мертвенный блеск тёмно-серого камня.
От всей этой картины веяло таким вневременным, абсолютным спокойствием, что становилось страшно. Это не было запустением. Это было ожидание.
Ближайшей точкой цивилизации была внушительных размеров деревня рудокопов Фермсиг, окружённая высоким частоколом из брёвен. Стоя на склоне, я видел, как дым из труб стелется низко, не поднимаясь высоко вверх, будто придавленный невидимой тяжестью.
Когда я прошёл через ворота, ощущение было таким, словно меня погрузили в ледяную воду. На меня не набросились, не закричали. Молчание было хуже. Взгляды высокорослых стражей, закутанных в потрескавшиеся от мороза шкуры, были тяжелы и осязаемы, словно удары тупыми кинжалами в спину. Простые жители и горняки, мелькавшие на улицах, не проявляли любопытства – лишь быстро скользили взглядом и уходили прочь. Воздух здесь был другим: густым, пропитанным дымом и страхом. Древний, пещерный инстинкт шептал: «Беги».
Таверна «Горный Очаг» была единственным местом, откуда доносились приглушённые голоса. Здание, сложенное из тёмных брёвен, казалось, вросло в землю. Заледеневшие окна были мутными, сквозь них лишь угадывался тусклый свет очага. Крепкие бородатые мужчины, чьи лица казались высеченными из того же камня, что и горы вокруг, прервали разговор, когда я вошёл. Все глаза обратились ко мне. Но не разом, а с едва уловимой задержкой, будто некий невидимый сигнал пробежал по комнате, переключая их внимание с собственных дел на меня. И в этой синхронности была такая жуть, что я на мгновение забыл, что хотел сказать. Я подошёл к одному, к другому, к третьему. Мои вопросы о прошедшей осенью экспедиции королевских магов встречали одно и то же: нахмуренный взгляд, короткое ворчание и совет, от которого стыла кровь: «Тебе тут нечего делать, чужеземец. Уезжай, пока можешь». Ни угроз, ни интереса – только холодное отторжение.
Последней моей надеждой был трактирщик. Он стоял за стойкой, протирая кружку тряпкой, и молча наблюдал за мной с самого моего входа. Высокий, коренастый, с руками мясника и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Но когда я подошёл, его губы растянулись. Но улыбка была такая, от которой по спине побежали мурашки – будто он вспомнил старую, очень скверную шутку.
– Гости редки зимой, – сказал он голосом, похожим на скрип саней по насту. – Особенно такие… любопытные.