Ательвинд был городом шума и пряностей: узкие улочки, где в открытых мастерских звенели молотки медников, а из пекарен тянуло дымком горячего хлеба; шумный порт на реке, где баржи с лесом с севера встречались с караванами из степи.
Теперь же, глядя на него с высоты покидаемой горной тропы, я видел лишь серую игрушку, зажатую меж скал и тумана, такую хрупкую на фоне вечных снегов. И в этот миг мне впервые пришла парализующая мысль: а что, если я смотрю на него в последний раз? Не как хозяин, возвращающийся домой, а как призрак, навсегда уплывающий от родного берега. Ветер подхватил эту мысль и унёс в свистящую бездну ущелья, будто соглашаясь со мной.
Потом – равнины. Королевские тракты сменились грунтовками, а те – просто направлением. Бескрайнее море пожухлой, примятой ветрами травы, где небо было огромным и безжалостным. Здесь ветер был другим – не свистящим, а воющим, однообразным, способным свести с ума. По ночам вдалеке мерцали огни кочевых станов. Но иногда огни двигались не так, как должны двигаться огни лагеря. Они плыли низко над землёй, разделялись и сливались в немыслимых геометрических фигурах. Я туже закутывался в плащ и старался не смотреть.
И наконец – предгорья. Здесь кончались королевские карты и начиналась истинная глушь. Леса становились чащобами из корявых, мохнатых елей, тропы терялись среди буреломов. Воздух густел, наполняясь хвойной смолой и запахом мокрого камня. А на севере, как стена мира, высились заснеженные хребты Сонных Пиков, окутанные прозрачной дымкой.
Однажды на рассвете, разбивая палатку на голом уступе, я увидел его. Далеко-далеко, над самым гребнем соседнего хребта, проплывала в предрассветной дымке огромная, угольно-чёрная тень.
Она скользила по небу в полной, зловещей тишине, и лишь изредка лучи ещё не взошедшего светила выхватывали из тени переливчатый отблеск чешуи – то кроваво-красный, то цвета тлеющих углей.
Дракон.
Живая легенда, владыка этих высот.
Он не заметил меня – песчинки на другом склоне. Он просто плыл в свою сторону, неся с собой дыхание эпох, когда миром правили не короли, а иные, более древние законы.
И в тот миг я почувствовал не страх, а почти что облегчение. Вот он – настоящий, понятный ужас. Громкий, яростный, честный.
Совсем не то, что тихо ждало меня в мрачных руинах впереди, в тишине, нарушаемой лишь шёпотом.
Путешествие было пыткой не только от холода. В предгорьях, в одном из узких, как горло бутылки, ущелий, на меня напали.
Их было двое. Не голодные оборванцы, а поджарые волки в человечьей шкуре, в потрёпанной, но крепкой коже, и с глазами, пустыми от любой мысли, кроме добычи. Они не кричали. Один ловко спрыгнул со скалы, перекрыв путь назад. Другой, могучий, с секирой в руках, вышел из-за поворота впереди.
– Сумка и меч, – сипло произнёс тот, что с секирой. – И останешься цел.
Адреналин ударил в виски, но вместе с ним пришла не паника, а холодная, знакомая ярость. Ярче огня, острее лезвия. Я потратил годы, чтобы не быть лёгкой добычей.
Я не стал ждать. Резко рванувшись в сторону от секироносца, я выхватил меч. Скрип стали о ножны прозвучал неестественно громко в горном безмолвии. Второй, тот что сзади, с гиканьем бросился ко мне, размахивая мечом.
Это был не красивый поединок из баллад. Это была грязная, животная схватка.
Я парировал его удар, и клинки взвыли, высекая сноп искр. Сила его была дикой, необузданной, но моя стойка, вбитая отцом в мышечную память, удержала удар. Я сделал короткий шаг вперёд, и острие моего меча, описав резкую дугу, вонзилось ему под ребро. Он ахнул, больше от удивления, чем от боли, и рухнул на землю. Я рванул клинок на себя, и он вышел с противным, сочным звуком, который я раньше слышал только при разделке туши. Рукоять в моей руке стала вдруг липкой. Секироносец, увидев это, заревел и бросился вперёд. Его удар мог разрубить коня пополам, но был тяжёл и предсказуем. Я не стал принимать его – отскочил в последний миг, и лезвие секиры ударило в камень у моих ног. Тут же я нанёс удар – не смертельный, но глубокий, по плечу. Он взвыл и отступил, лицо исказилось от ярости и боли. В его глазах на миг мелькнул страх. Этого было достаточно. Я не стал добивать.