На небольшом, в полутьме стоящем фикусе, в метре от витрины, несколько листьев были слегка примяты, а на одном – отпечатался едва заметный, но чёткий узор.
– Это… текстура ткани? – наклонился Свирин.
– Нет, – Лиза провела по отпечатку пальцем в перчатке. – Это сетка. Пластиковая или нейлоновая. Мелкоячеистая. Такая используется в…
– В транспортировочных сетках для растений! – закончил за неё Свирин. – Чтобы не повредить колючки и не сломать стебли. Значит, его не просто бросили в ящик. Его упаковали профессионально. Сетка, вероятно, была накинута сверху, а этот лист зацепился за неё, когда ящик проносили мимо.
Он отступил на шаг, охватывая взглядом всю сцену.
– Итак, реконструкция: вор или воры входят через дверь, имея ключ. Подходят к витрине. Аккуратно, зная её устройство, извлекают кактус. Упаковывают в специальную сетку, возможно, предварительно поместив в ящик, обитый изнутри чем-то мягким. Несут к окну. Разбивают стекло – возможно, уже подготовленным инструментом, чтобы шум слился с бурей. Передают ящик сообщнику снаружи. Или выходят сами через окно, если оно достаточно большое. Но… – он замолчал.
– Но что? – спросила Лиза.
– Но зачем тогда менять стекло дважды? И зачем рисковать, разбивая его, если есть ключи от дверей? Разбитое стекло – это лишний шум, лишние следы, лишний риск. Значит, был момент, когда выход через дверь стал невозможен. Может, сработала какая-то сигнализация на двери? Или их кто-то мог увидеть в коридоре? Они пошли по пути наибольшего сопротивления, что говорит либо о панике, либо о чётком плане «Б».
В этот момент в отдел робко вошла пожилая женщина в форме уборщицы – та самая, что упоминала «ночных гостей».
– Простите… я подмести тут должна, – пробормотала она.
– Нина Семёновна, – обратился к ней Свирин, сменив тон на более мягкий. – Вы в субботу вечером ничего необычного не слышали? Может, скрип, шаги?
Женщина заёрзала тряпкой в руках.
– Да я… я уже рассказывала. Я мусор выносила, часов в восемь. Мне почудилось, будто из этого зала шорох. Как будто… горшки двигают. Я думала, кот забежал, наших музейных. Заглянула – тихо. А у окна… у того самого… ветер, наверное, занавеску колыхал.
– Занавеска? – переспросила Лиза. – Но здесь нет занавесок.
– А, нет… может, тень от фикуса, – смутилась уборщица, но её взгляд упорно бегал в сторону окна.
– Нина Семёновна, – тихо, но настойчиво сказал Свирин. – Что вы увидели на самом деле?
Женщина вздохнула, понизив голос до шёпота.
– Да я… фигуру увидела. У окна. Высокую. В тёмном. И в руках… не то коробка, не то ящик. Он обернулся… и свет из фонаря на лице мелькнул. Не рассмотрела я! Побоялась, убежала. Утром говорят – кактус украли. Я и молчала, думала, меня уволят, что ночью шаталась.
– Свет фонаря на лице, – повторил Свирин. – Значит, он был без маски. Или снял её на момент. И был уверен, что его не узнают. Или что свидетельница не посмеет говорить.
– А ещё, – добавила уборщица, уже торопливо, – пахло… химией. Резко так. Как в аптеке или в мастерской.
Лиза и Свирин переглянулись. Запах химии мог быть от свежей замазки, от каких-то реактивов, а мог… от удобрений или средств для обработки растений.
Поблагодарив женщину и попросив пока никому не рассказывать об этом разговоре, они остались одни.
– Противоречие, – сказал Свирин, собирая инструменты. – Профессиональная упаковка, знание ценности экспоната – но разбитое стекло, следы спешки, оставленные волокна. Как будто работали два разных человека: один – опытный, осторожный ботаник, другой – нервный, возможно, физически сильный исполнитель, который допустил ошибки.
– Сообщники? – предположила Лиза.
– Или заказчик и наёмник. Первый сказал «что» сделать, второй – «как». И их методы конфликтовали. – Он взглянул на образцы в пробирках: волокна, смола, грунт. – У нас теперь есть не просто следы. У нас есть психологический портрет. И намёк на то, что внутри музея мог быть невольный свидетель или даже… помощник. Тот, кто дал ключи. Или тот, кто дважды менял стекло.
Они вышли из отдела, оставляя за лентой молчаливые растения-свидетели. Первые следы, собранные по крупицам, уже не казались хаотичным набором деталей. Они выстраивались в тревожную, но логичную картину. Картину, в которой кража уникального кактуса была лишь видимой частью чего-то большего, сложного и опасного. А где-то в тени этой картины, как они оба чувствовали, уже проступало лицо того самого человека из прошлого – Марка Рощина. Человека, для которого растения были не предметом любви, а разменной монетой в игре, правила которой ещё предстояло понять.