когда взгляд зацепился за нечто странное в букете.
Между лепестками белых роз, чуть распустившихся, как будто в задумчивом зевке,
торчал уголок бумаги – неяркой, сложенной, словно спрятанной по-доброму.
Лея замерла.
Рука осталась в воздухе, дыхание стало чуть тише.
Она потянулась, бережно, как будто боялась спугнуть саму тишину в комнате.
Начала читать письмо :
“Привет, мама!
Я сам всё убрал! Даже под диваном. Там было очень страшно, но я полез, потому что ты всегда говоришь: «Смелость – это не отсутствие страха, а действие вместе с ним!»
(Я запомнил!)
Посуду помыл – всё, кроме той синей чашки. Она упала, но я нашёл клей! Почти не видно, честно.
Уроки сделал, кроме чтения – потому что мне интересней писать тебе!
Микки скучает. Он нюхал твою подушку, потом лёг рядом. Я его накрыл пледом.
А ещё – угадай!
Я занял первое место на конкурсе!
Играл на фортепиано твою любимую мелодию – с закрытыми глазами. Все говорили: «Он как мама!»
Мне было не страшно. Мне казалось, ты рядом, прям за сценой.
Я застелил твою постель.
Одеяло ровно, как ты учила – «уголок к уголку».
На подушку положил свою мягкую игрушку, чтобы тебе было не одиноко, пока тебя нет.
Очень скучаю.
Очень-очень.
Скоро вернёшься?
Твой Даниэль
(написано криво, крупно и с оторванным сердечком рядом)
Лея перечитала письмо.
Раз, два… потом просто держала его в руках, пока бумага не согрелась до температуры её тела.
Пальцы провели по неровным строчкам, будто пытались нащупать голос сквозь чернила.
Что-то застряло внутри. Где-то между рёбрами и горлом.
Это было не воспоминание.