Тяжесть не была болью – скорее, всепоглощающей вялостью, как будто её клетки знали: двигаться больше нельзя.
Она легла на спину, головой на подушку, аккуратно, как человек, боящийся разбудить тишину.
Плечи расслабились.
Руки упали по бокам, будто кто-то отпустил невидимые нитки.
Взгляд Леи застыл на потолке.
Белый. Ровный. Без деталей.
Но в нём, если долго смотреть, начинали проступать движения – еле заметные волны, как под кожей мира.
Она не моргала.
Лишь дыхание становилось всё медленнее, ровнее.
Иногда её взгляд соскальзывал вбок – на край вазы ,потом на изломленный цветок , потом – снова вверх.
.Мысли не давали покоя.
Не тревожили – щекотали изнутри, как если бы в душе только начинался дождь.
Тёплый, весенний.
Но всё равно – дождь.
И всё же усталость была глубже, чем тревога.
Тело не сопротивлялось. Глаза всё чаще замирали на одной точке.
Сон пришёл не как бегство, а как прикосновение.
Тихий, мягкий, почти влюблённый.
Он не стучался – он приоткрыл дверь, войдя с той стороны, где заканчиваются вопросы.
Он лёг рядом – не касаясь, но забирая дыхание.
Как будто знал: она ждала именно его.
Лея проснулась медленно, как будто кто-то разбудил её шёпотом.
Дождь. Он не шумел, не лил – он играл на подоконнике, мягко и ровно, будто репетировал колыбельную.
Капли стекали по стеклу тонкими дорожками, и каждая из них преломляла мир, как линза – дома и улицы за окном казались размазанными, влажными сновидениями.
Воздух в палате был прохладным, но не холодным.
Свет – рассеянный, молочный, напоминал утро, хотя часы на стене показывали 12:07.
Полдень.
А внутри – утро.
Внутри – тепло.
Лёгкость.