Что и говорить, форменный рай.
Лерка огляделась и задумчиво проговорила:
–
Да, ее можно хорошо продать.
–
Зачем? – удивилась я. – Ты же не нуждаешься?
–
Это конечно, – засмеялась она. – Я на днях такое колечко прикупила, пойдем покажу.
Кольцо и вправду было изумительным – продолговатый изумруд в бриллиантовом венчике. Лерка медленно поворачивала прекрасную, холеную руку в лучах лампы, и я ахала, любуясь игрой света в гранях, – мне искренне хотелось доставить ей хоть какую-то приятность.
–
Ладно уж, покажу свои побрякушки, – довольно проворковала она, вынула из ящика туалетного столика лаковую коробочку и принялась извлекать из нее сверкающие вещицы – их, наверное, хватило бы на витринку средних размеров. Украшения были изысканны и изящны, ничего купечески тяжеловесного.
–
Слушай, поделись, куда ты такую красоту надеваешь?
Длинные пальцы, между которыми струилась золотая змейка, замерли, Лерка взглянула на меня с какой-то затаенной грустью:
–
Я и не надеваю. Так, только самое простое. У нас действительно некуда. Да и опасно.
–
Точно, к таким камням охранник нужен. Тогда зачем?
Ее глаза мечтательно сузились, словно она увидела в переливах света нечто прекрасное и знакомое:
–
Может же быль в жизни поворот…
Х Х
Х
По дороге домой я почему-то думала над этими ее словами. Если уж она мечтает о повороте в судьбе, то что остается делать мне? Впрочем, какой такой немыслимый сюрприз может подарить мне будущее? Человеку с таким характером, таким менталитетом? Даже если авантюра удастся, и я заработаю грошиков – что это изменит? Ну, обустрою быт, а дальше? Я никогда не стану звездой даже районного масштаба, да и нужно ли мне это? Я человек тихий, детские грезы о невероятных приключениях, тайнах и безумной любви легли сухими лепестками в тома Майн Рида и Сабатини. Смешно вспомнить, когда-то я мечтала пережить кораблекрушение или землетрясение – что-то совершенно потрясающее – оказаться на необитаемом острове… Наивный сентиментальный бред. Поездка в Африку – уж куда экзотичнее – обернулась неизбывной тоской по дому, одиночеством в людском муравейнике, бессмысленной по сути работой: американизация страны была столь очевидной, что перспектив у русистики категорически не просматривалось. Два года жизни, полной запретов – Северная Африка не лучшее место для русской женщины, мне даже не хотелось вспоминать те дни. Одно дело – туристический вояж, и совсем другой коленкор – длительное проживание. А уж если приплюсовать последствия… Но об этом лучше не надо. Греция по идее нечто иное. Забавно: в жизни не знала ни одного грека – какие они? Ладно, повезет – поглядим.
Как я ни стремилась сбить волнение перед поездкой, как ни убеждала себя в том, что ничего особенного ждать не стоит, сердце – да что там сердце, все внутри – трепетало при одной мысли о будущем. Это беспокойство было и сладким, и мучительным, лишало сил и сна. А тут еще весна и этот воздух теплый и сырой, полный неясных обещаний – ежегодный обман, от которого нет защиты…
Дома я заставила себя вновь взяться за тряпку, но ненадолго: позвонила Клара. Она работала в больнице скорой помощи, крутилась там с утра до вечера и уж если выбрала время повидаться, дико было бы упускать такую уникальную возможность. Какое счастье, что Егоров починил печь, не то бы я опять получила полноценную клизму. За те полчаса, что понадобились ей на дорогу, я более-менее подготовилась к встрече, однако радовалась рано:
–
Слушай, мать, я думала только у меня дома полный аут, – проговорила она, выходя из ванной – как все врачи, она была крайне чистоплотной, – но ты меня переплюнула: у тебя же все на честном слове держится. Не сегодня – завтра трубы полетят, ей-богу.
–
Да я уже сама дозрела.