– А что Александр Платонович?
– Он, как Вронский, всю жизнь прожил с чувством вины. Больше не женился и с головой ушел в работу: тринадцать лет сидел смоленским губернатором, восемь – архангельским, а последние два года провел в Саратове. Он по натуре являлся человеком государственным, созидателем, и за свою жизнь сделал столько, что на десятерых бы хватило. И еще много бы мог принести пользы…
Яков Платонович умолк, глядя прямо перед собой, потом задумчиво проговорил:
– Видишь ли, мой мальчик, с возрастом взгляд на многие вещи сильно меняется. У молодого человека поле памяти невелико, но со временем оно становится все больше, все шире, сегодня оно вокруг меня как море. Думаю, всякий человек со временем погружается в былое, и я не исключение. Первую встречу с моей Дарьей Кирилловной я помню, словно она произошла вчера: помню ее платье и запах роз, и звуки вальса из окна… Стоял такой теплый август…
Он покрутил в руках серебряный портсигар, что лежал на столе, усмехнулся:
– Говорят, с возрастом возникает опасность стать пассеистом и полностью уйти в прошлое. Мне бы этого не хотелось, однако мое «сегодня» лишено, как бы тебе сказать точнее, вкуса, что ли. В нем маловато событий. Но и на настоящие события меня тоже не хватит, мне нужно что-то соразмерное возрасту. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые» – это уже не для меня. Мне сейчас наибольшее удовольствие доставляет возможность слышать и видеть прекрасное, ощущать его на вкус и запах и наслаждаться этим. Ведь по-настоящему красивое лицо встречается редко. Мне нужно что-то волнующее, но без серьезных переживаний. Ты же знаешь, как меня радуют ваши набеги, как я их жду – это именно то, чего мне не достает.
Дед снова замолчал, взглянул на Николая, словно в раздумье:
– Я скажу тебе одну вещь, которую не говорил никому, поскольку меня могли бы счесть душевнобольным. Веришь ли, мне с некоторых пор стало казаться, что все вокруг стареют, а я остаюсь сорокалетним. То есть я каждый день вижу в зеркале собственное лицо, но все равно для себя самого пребываю в этом состоянии. Сознаю, что делаюсь слабее, но в душе совсем не ощущаю своего возраста, хотя физически, конечно, стал сдавать. Не помню уже, кто сказал, кажется, этот швейцарец Фройд, что самая большая проблема старости не в том, что мы стареем, а в том, что в душе мы остаемся по-прежнему молодыми. Сердце не может успокоиться и все ждет чего-то… за поворотом. C'est le plus surprenant.
Позднее в своей комнате Николай долго лежал без сна, перебирая в памяти события минувшего дня и все более утверждаясь в мысли, что не мог ошибиться: в казино он видел Наташу. Правда, видел буквально считанные секунды, она как будто исчезла, но обмануться он не мог.
Х Х
Х
Ослепительным утром Николай вышел на безлюдную Английскую набережную. Море, бирюзовое у берега и ярко-синее вдали, шуршало внизу крупной галькой пляжа, свежий ветер нес острый запах водорослей. От этой праздничной картины в душе родилось радостное ожидание чего-то неведомого, того, что ждет за поворотом, как говорил вчера Яков Платонович. Николай даже не удивился, когда из переулка совсем недалеко от него вышли две стройные дамы в широкополых шляпах и высокий мужчина. Сердце ухнуло, как колокол-благовест. Он сразу узнал их и в смятении остановился. Если бы они шли навстречу, можно было бы поздороваться и присоединиться к их компании, но нагонять – это выглядело как-то неловко. Порадовало только отсутствие назойливого поклонника.
Николай машинально медленно двинулся вперед. Смущало все: и ситуация, напоминающая тайное преследование, и возможность быть обнаруженным, но остановиться он просто не мог. С трудом удерживаясь на максимальном расстоянии, он проследовал за Покровскими до пристани. Там они спустились к маленькому судну, около которого стояло несколько человек. Очевидно, предполагалась морская прогулка, и Николай без колебаний решил к ней присоединиться. Дождавшись, когда Покровские спустятся в трюм, он подошел к трапу и справился о том, куда направляется судно.
– На остров Сен-Маргарит, – ответили ему. – Стоянка три часа.