Однако просто нет желания, чтобы взять и подняться. Врачи военного госпиталя чётко обрисовали ситуацию, несмотря на то, что пальцами сквозь зубы я двигаю, в моём случае возможность встать на ноги – это процентов тридцать.
Выстрел пришёлся в поясничный отдел, задев какие-то нервные волокна, проходящие в повреждённой области. Это-то и привело к тому, что мышцы и органы ниже ранения отказывали с реактивной скоростью после операции.
Время уже прошло после операции, теперь остаётся ждать, чтобы те самые волокна восстановились, и дальше смотреть, поможет ли мне реабилитация.
Не знаю, верю ли я, что снова встану. Но точно уверен, что пока у меня нет стимула, ни хрена не выйдет. А где найти этот стимул, хрен его знает. Пару-тройку раз уже валялся, рыча и сбивая кулаки до крови от собственной беспомощности. Вмятины на полу в каждом месте, где я решил вдруг полежать.
А каждая ночь и утро являются настоящей пыткой. Приходится на руках перетягивать вес своего тела, а затем по одной ноге, чувствуя себя чрезвычайно дерьмово. Утром особенно не хочется открывать глаза, так и лежу часами, просто их закрыв.
Знал бы тогда, два года назад, что со мной случится, посмеялся бы. Только теперь не смешно, теперь ощущаю лишь злость, полную отключку от жизни и не имею представления, что будет дальше.
Дерек Райт, безупречный солдат, считающий себя одним из лучших, бесстрашный. Этот человек погиб с тем выстрелом.
Сейчас это жалкое существо с отросшей щетиной и волосами, от которого пахнет алкоголем и потом, и который не так уж сильно хочет жить.
Я знаю много историй, когда расстройство после травмы на войне или спецоперации доводило бравых бойцов до суицида.
Правда, тогда, размышляя, я считал, что никогда бы так не поступил. А теперь все те доводы, мысли разбиты в щепки и кажутся полной чушью. Потому что в сущности хочется сдохнуть от своего ничтожного состояния. От того, что ты не можешь выполнить элементарных действий.
И это, мать вашу, раздражает до скрипа зубов, до клокочущей ярости, молниеносно разливающейся по венам. И в эти моменты агонии ты, как абсолютный ноль, заливаешь в себя алкоголь.
Хотела бы Эрика такого мужика?! Точно нет.
И я бы никогда не утянул бы её на это дно. Если любишь, то сделаешь всё для счастья любимого человека. И я согласен на все сто.
Эти мысли вызваны желанием Лиама рассказать Эрике, что я в Нью-Йорке.
Однажды ему довелось услышать мой яростный вой оттого, что он не прав. Не сдержался и вылил ушат дерьма на друга. Получается, не такой я и сильный, каким она считала.
Потому что силой здесь уже совсем не пахнет.
В ушах неизменно одна из её песен, которая засела в душу.
Странно, но на всех ресурсах она без названия, подписана лишь многоточием или нонейм, хотя все остальные обозначены. Может быть, не смогла придумать или не захотела, ведь текст передаёт историю наших отношений, а очевидно, что это то, что она должна была забыть.
Стыд – вот что я испытал, когда мой друг помогал поставить ноги в машину, убрав коляску в багажник.
Такой, мать его дери, необъятный и неисчезающий.
Если бы умел краснеть, покрылся бы бордовой краской. Я ему благодарен за всё, он хоть и часто останавливает свой изучающий взгляд, но прячет сочувствие.
Не вынес бы этого от него.
– Тут накладка случилась, Дерек… – начинает он после того, как упаковал меня.
– Что такое?
– Николь. Надо её закинуть в одно место. – Вижу, как он поджимает губы, а мне плевать, главное, чтобы ей не сказала.
– Всё равно не узнаёт, – пожимаю плечами.
– Мужик, ты, конечно, изменился, но не настолько, – ухмыляется он.
В молчании провожаю мелькающие дома, людей, пытаясь не думать ни о чём.
Потому что мысли, как стаей летящие птицы, бросаются в голове.
Где-то через час боя с самим собой, что становится уже нормой на протяжении нескольких лет, забираем Николь где-то на Манхэттене.