На Шафиева через дорогу работал продуктовый. Скинулись деньгами. Ходячий быстро принес из магазина яблоки, курагу, сыр, яйца и зелень. Колбасу отобрала строгая дежурная, сказала, что им сейчас ее есть нельзя. Ладно, пусть ест персонал.
Изредка в дверь просовывалась чья-нибудь голова:
– Ребята, курить есть?
– Нет.
– Жаль.
– Какой тебе сейчас курить, придурок, иди уже, – дверь с сожалением закрывалась.
После обеда приходила другая молодая медсестра в приталенном белом халате, с тугой черной косой из-под колпачка. Ставила обоим мужчинам градусники, проверяла температуру.
– Айсылу, ты башкирка?
-Да.
– А как будет по-башкирски «зарезать»?
– Хуярга.
– А зарежь?
– Хуй…Да ну вас! – Девушка сверкала белками красивых карих глаз навыкате, улыбаясь, краснела здоровым румянцем на щеках, забирала градусники и пулей вылетала из палаты.
Они смеялись. А еще у зрелого соседа на тумбочке стоял ноутбук.
Он пока что был слаб, поэтому говорил, что надо поставить в поиске в ютубе.
– Набери Далиду «Же съуиз маладе». Послушаем.
Далида пела так, что в жилах начиналась дрожь, а потом обдавало жаром.
– О чем она поет? – Молодому становилось вдруг нестерпимо интересно. Раньше он не слушал такую музыку, все больше блатняк, шансон или металл.
– Она стоит одна в толпе. Ей не к кому идти, не с кем говорить. Она влюблена в мужчину, который, наверное, того совсем не стоит. И безмерно страдает.
– Это в песне?
– Нет, это я так считаю. Если тобой пользуются, нужно немедленно прерывать связь и уходить, чтобы в душе не образовалась пустота.
– Значит, в душе у женщин тоже может образоваться пустошь?
Зрелый мужчина ничего не ответил, только внимательно посмотрел на молодого и кивнул. Он прерывисто дышал, смотрел в потолок, потом закрыл глаза. Наверное, устал.
Иногда зрелый мужчина коротко разговаривал с какой-то женщиной, по характеру общения можно было догадаться, что с дочерью.
– Ты не передумала? Хорошенько все взвесь. – Потом он бросал мобилу на тумбочку.
Рядом с диспансером в прямой видимости стоял роддом.
Тут лежали роженицы, женщины на сохранение и отказницы в отдельной палате. Девушки, желавшие прервать беременность, обслуживались на первом этаже. Палату для отказниц все без исключения с презрением называли «кукушкина каморка».
К ним в палату тоже заходила медсестра, проверяла самочувствие пациенток. Но на этот раз зашла статная, породистая врачиха. Все в ее фигуре дышало покоем, грацией и добротой. Женщина прежней советской школы. Вслед за ней забежала, как к себе домой пестрая кошка Бусинка, всеобщая любимица роддома. Мордочка ее напоминала облитый охрой и чернилами треугольник. Она запрыгнула на кровать к лежавшей там девушке, понюхала ее и легла прямо на большой живот.
Врачиха стояла у окна, смотрела на диспансер и краем глаза наблюдала за молодой дурочкой на кровати. Девушка гладила кошку.
– Буся, Буся. Елена Викторовна, а вас тут за кошку не ругают? Все же это роддом, тут же гигиену нужно соблюдать. Бусенька, какая ты холеная, сытая, какой у тебя животик полный. Небось, все кормят тебя до отвала.