Он не хочет есть. Он хочет, чтобы его обняли, пожалели, сказали, что все будет хорошо. Но взрослый мир вокруг занят своими делами. Некому обнять, некого попросить о жалости. И тогда Грустный ребенок делает единственное, что умеет: он ищет утешения в еде. Он требует не просто еды, а еды с определенным вкусом – чаще всего сладкой, мягкой, тающей во рту, напоминающей о материнской заботе. Шоколад, мороженое, кремовые пирожные, сгущенка – вот его любимые лекарства. Они возвращают его в то мифическое время, когда мир был безопасным, а любая боль снималась одним прикосновением любящих рук.
Проблема в том, что взрослая еда не может утешить ребенка внутри. Взрослый шоколад тает во взрослом рту, но детская душа по-прежнему плачет в своей темной комнате. Грустный ребенок требует еще и еще, потому что доза утешения, которую дает еда, с каждым разом становится все короче. Это похоже на попытку затушить пожар спичками – чем больше вы их бросаете, тем сильнее разгорается пламя неутоленной тоски.
Вторая фигура, которая частенько хозяйничает на вашей кухне, – это Бунтарь. Если Грустный ребенок ищет любви и утешения, то Бунтарь ищет свободы. Это та часть вашей личности, которая когда-то, вероятно, в подростковом возрасте, решила: «Никто не будет мной командовать». И с тех пор она свято блюдет этот принцип, даже если объективных причин для бунта уже нет.
Появление Бунтаря на сцене всегда драматично. Чаще всего он просыпается именно тогда, когда вы принимаете твердое решение сесть на диету. Вы говорите себе: «С завтрашнего дня никакого сахара, никакого фастфуда, только полезная еда». Вы искренни в этом намерении, вы хотите как лучше для себя. Но внутри вас живет тот самый подросток, который ненавидит, когда ему указывают, что делать. И ваше благое намерение он воспринимает не как заботу, а как покушение на свою священную свободу.
Бунтарь не слушает доводов разума. Ему все равно, что сахар вреден, что лишний вес опасен для здоровья, что диета продлит жизнь. Для него существует только один аргумент: «Не смей мне запрещать!». И чем жестче запрет, тем яростнее его сопротивление. Именно Бунтарь заставляет вас среди ночи, тайком от самого себя, съедать тот самый запретный продукт, который вы исключили из рациона. Именно он шепчет вам в супермаркете: «Купи эту вредную газировку, ты заслужил награду за то, что был таким послушным целых три дня». Именно он радуется, когда диета срывается, потому что для него срыв диеты – это победа над тираном, который пытался им командовать.
Бунтарь – это не враг, это защитник. Когда-то, возможно, в детстве или юности, он защищал вас от реального давления, от гиперопеки, от попыток родителей стереть вашу личность. Он помог вам выжить, сохранить себя. Но теперь, во взрослой жизни, его методы стали разрушительными. Он продолжает бороться с врагами, которых давно нет, используя оружие, которое давно устарело. И это оружие – еда. Поедание вредной пищи становится актом гражданского неповиновения. Срыв диеты – революцией. Лишний вес – знаменем победы над системой.
Третья фигура, пожалуй, самая незаметная, но от этого не менее влиятельная. Это Тревожный менеджер. Если Грустный ребенок ест от боли, а Бунтарь – от протеста, то Тревожный менеджер ест от напряжения. Он живет не в прошлом, как ребенок, и не в борьбе за свободу, как бунтарь. Он живет в бесконечном, вязком настоящем, наполненном делами, сроками, обязательствами и хронической нехваткой времени.
Тревожный менеджер – это та часть вас, которая всегда на посту. Она следит за тем, чтобы проекты сдавались вовремя, чтобы дети были одеты, чтобы счета оплачивались, чтобы мир не рухнул. Она постоянно в состоянии легкой боевой готовности, сканируя горизонт на предмет опасностей. И это напряжение, эта фонововая тревога требует разрядки. Но разрядиться некогда и негде. Нужно работать.
И тогда Тревожный менеджер находит гениальное, с его точки зрения, решение: жевание. Жевательный процесс сам по себе обладает успокаивающим свойством. Ритмичные движения челюстей, сосредоточенность на вкусе, пусть даже минимальная, отвлекают мозг от тревожных мыслей ровно настолько, чтобы снизить общий уровень стресса. Это регресс к младенчеству, когда сосание груди или соски было единственным способом успокоиться в отсутствие матери.