Я замер.
— Ты думаешь, я это делаю для тебя? Я делаю это для матери. У неё сердце больное, она не переживет, если тебя посадят. И для своей репутации. Мне не нужен сын-зек.
Отец подошел к окну, за которым моросил питерский дождь.
— Но здесь ты жить не будешь. В Питере тебе жизни не дадут. Активисты, пресса, друзья той девочки… Тебя сожрут. И я устал откупать тебя от ментов. Твоя машина… этот твой «Марк»…
— Что с ним? — встрепенулся я.
— Я приказал отправить его под пресс. Сегодня утром.
Внутри что-то оборвалось. Мой «Марк». Три года труда, каждая зарплата, вложенная в тюнинг, ночи в гараже…
— За что?
— Это орудие преступления, Артем. Забудь про руль. Прав тебя лишили на пять лет, но я бы лишил пожизненно.
Отец повернулся ко мне и бросил на стол конверт.
— Завтра в 8:00 у тебя рейс. В один конец.
— Куда?
— На родину матери. В Японию.
— В Токио? — я глупо моргнул. Япония… Родина дрифта. Может, всё не так плохо?
— Нет, не в Токио. В префектуру Тиба. Там живет брат твоей матери, Кеничи. У него авторазборка. Будешь работать там. Руками. Грязь месить. Жить будешь у него, денег я тебе давать не буду. Заработаешь — поешь.
Он подошел к двери.
— И еще, Артем. Если я узнаю, что ты сел за руль… любой машины… я перестану платить за лечение той девочки. И её родители снова дадут ход делу. И тогда ты сядешь. По-настоящему. Ты меня понял?
— Понял, — прошептал я.
Отец вышел, не прощаясь. Я остался один в пустом кабинете, сжимая в руках билет до аэропорта Нарита.
Самолет коснулся полосы аэропорта Нарита через девять часов.
Когда автоматические двери терминала разъехались в стороны, меня ударило в лицо мокрым горячим полотенцем. Это был не воздух. Это был густой, липкий суп, пахнущий керосином, морем и нагретым асфальтом. Япония.
Я стоял на тротуаре с одной спортивной сумкой, в которой лежала пара джинсов, толстовки и конверт с документами. Вокруг суетились люди. Они кланялись, быстро говорили на языке, который я, вроде бы, знал благодаря матери, но который сейчас казался мне птичьим щебетом. Мама учила меня литературному японскому. Здесь же таксисты и грузчики говорили на грубом, глотающем окончания сленге.
— Артем?
Я обернулся. Я ожидал увидеть кого угодно: родственника в деловом костюме, скромного старичка-пенсионера. Но передо мной стоял кусок скалы, обтянутый промасленным комбинезоном.
Кеничи. Брат моей матери. Ему было около пятидесяти, но выглядел он старше. Глубокие морщины прорезали загорелое лицо, волосы с сильной проседью были коротко острижены. Он опирался на простую металлическую трость, и даже стоя на месте, он казался тяжелым, неподъемным.
— Дядя Кеничи? — я поклонился, как учила мама. Не слишком низко, но уважительно.
Он не поклонился в ответ. Его темные глаза сканировали меня, как сканер штрих-кода в супермаркете. Он смотрел на мои дорогие кроссовки, на часы, на модную стрижку. В его взгляде читалось презрение.
— Ты опоздал, — буркнул он по-японски. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверная петля. — Рейс сел сорок минут назад.
— Очередь на контроле, — попытался оправдаться я.
— Плевать. Садись.