Виктор начал раздеваться, срывая с себя мокрую гражданскую одежду. Ветер холодил кожу, но движения были быстрыми. Термобелье – единственное отступление от исторической правды, которое позволялось на фестивале, – легло на тело, сохраняя драгоценное тепло. Сверху – настоящая уставная тельняшка двойной вязки. Плотная шерсть и хлопок – лучшая защита от ветра. Суконные брюки-клеш. И бушлат. Тяжелый, плотный, пахнущий складом, черный бушлат с золотыми пуговицами. Как только последняя пуговица была застегнута, дрожь унялась. Шерсть начала греть.
На ноги – ботинки. Внешне – грубые флотские «гады» на шнуровке, но внутри – скрытая современная мембрана и анатомическая стелька. Подошва «Vibram», искусно замаскированная мастером под историческую «елочку». В таких можно пройти маршем пол-Европы, не сбив ноги в кровь. Бескозырка на голову, чтобы защитить мокрые волосы от ветра.Винтовка. СВТ-40. Макет. Тяжелая, красивая, с лакированным деревянным ложем, но абсолютно бесполезная как огнестрельное оружие. Ствол пропилен, боек спилен. Но весит она четыре килограмма стали и дерева – отличная дубина, чтобы отбиться от диких собак. Виктор перекинул ремень через плечо.
За пояс – малая пехотная лопатка в брезентовом чехле. Настоящая, 1943 года выпуска, сталь звенит от щелчка ногтем. Заточена до бритвенной остроты для соревнований по рубке. Надежное, страшное оружие ближнего боя в умелых руках.
Что делать с вещами? Современные джинсы с лейблами, кроссовки «Nike», футболка с принтом – это улика. В зоне военных учений или на границе (кто знает, куда занесло?) за такое могут принять за шпиона. Их нужно спрятать. Мокрая одежда и разбитый смартфон отправились в глубокую расщелину между валунами, присыпанные галькой и песком. Паспорт… промокшая красная книжечка с двуглавым орлом перекочевала во внутренний карман бушлата. Без документов в наше время нельзя, а там – как повезет.
Вдруг ветер переменился и донес запах. Не моря. Гарью. Сладковатый, тяжелый, жирный запах сгоревшего дизеля, жженой резины и тротила. И табак. Дешевая, вонючая махорка-самосад. Люди. Где курят – там люди. Где люди – там телефон, помощь, спасение.
Виктор в черном бушлате, сливаясь с темнотой, двинулась на запах вдоль береговой линии. Шаги по гальке звучали предательски громко в ночной тишине. Хрусть-хрусть.
– Эй! – крик сорвался с губ, сиплый, простуженный. – Есть кто живой?! Помогите!
Впереди, метрах в пятидесяти, вспыхнул огонек. Кто-то чиркнул кремнем старой зажигалки.
– Auzi? Cine urlă acolo? (Слышишь? Кто там орет?) – донесся грубый мужской голос. Язык незнакомый. Романская группа, певучая, но интонации грубые, лающие. Румынский? Молдавский?
Куда занесло? Турция? Румыния? Неужели самолет перелетел океан и упал в Черном море? Бред какой-то. Две фигуры отделились от темноты и направились навстречу.
– Help! Plane crash! SOS! – Виктор попытался перейти на международный английский, надеясь на понимание.
Силуэты остановились. Лязгнул металл.
Клац-клац.
Звук передергиваемого затвора боевой винтовки. Не охотничьей переломки. Болтовой винтовки. Сухой, металлический, смертельный звук, от которого внутри всё сжалось. Это не пограничники. Пограничники сначала кричат «Стой», а потом передергивают затворы. Эти готовы стрелять сразу. Браконьеры? Контрабандисты? Свидетелей здесь не любят.
Луч света выхватил одинокую фигуру из тьмы. Это был не яркий, белый луч светодиодного фонаря, а тусклый, желтый, дрожащий свет керосиновой лампы со шторкой. Виктор медленно поднял руки вверх, показывая пустые ладони. Макет винтовки висел за спиной стволом вниз, не представляя угрозы.
– Ребята, я не полиция. Я турист. Самолет упал.
Они подошли ближе. Свет лампы упал на их лица, и реальность дала трещину. Шинели. Длинные, грязные, серо-зеленые шинели до пят с поднятыми воротниками. Каски странной формы – голландские, с широкими полями и гребнем, какие носили румыны в начале сороковых. Сапоги, сбитые, облепленные засохшей глиной. Винтовки с примкнутыми штыками. Длинные, граненые штыки тускло блестели в желтом свете.
Запах. Это был не запах «ролевиков» с фестиваля, пахнущих костром и пивом. Это был густой, тяжелый дух настоящей войны. Въевшаяся грязь, застарелый пот, гнилые зубы, оружейное масло и сладковатый, тошнотворный дух смерти и разложения. Так пахнут люди, которые месяцами не мылись и живут в земле, в окопах. Они смотрели на Виктора не как на человека, попавшего в беду. Они смотрели как на вещь. Как на добычу, принесенную морем.