Гравитация сошла с ума. Клауса вдавило в кресло с чудовищной силой, а затем швырнуло вперед. Он увидел Виктора, который летел в проходе, отчаянно цепляясь за спинки кресел. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах русского было удивление и ярость. В глазах Клауса – холодная фиксация факта конца. Мир свернулся в точку. Зеленое сияние поглотило всё: боль, страх, звук рвущегося металла и крики людей. Реальность лопнула, как перетянутая струна.
«Это не смерть, – успел подумать Клаус, чувствуя, как его сознание разбирается на атомы. – Это ошибка в уравнении».
Сознание возвращалось не резким рывком, а медленно, послойно, словно загружалась сложная, сбойная операционная система старого компьютера. Сначала появился звук – сухой, назойливый шелест, похожий на шорох пергаментной бумаги, которую кто-то мнет прямо над ухом. Затем пришел запах: пыльный, сладковатый, удушливый аромат увядающей зелени, смешанный с тонкими нотками машинного масла и чего-то горелого. И, наконец, тело ощутило твердую, комковатую землю под спиной, впивающуюся в лопатки даже через ткань пиджака. Гравитация казалась неправильной, слишком тяжелой, словно планета вдруг набрала лишнюю массу.
Клаус фон Штайнер открыл глаза. Над ним не было привычного белого пластикового потолка лайнера с мигающими аварийными табло и выпадающими кислородными масками. Над ним раскинулось небо – высокое, бледно-голубое, по-осеннему прозрачное, по которому лениво плыли редкие, похожие на росчерки пера, перьевые облака. Шелест издавали огромные, пожухлые листья подсолнухов, которые склонились над ним, как любопытные великаны, закрывая горизонт. Он лежал посреди бескрайнего поля, и стебли подсолнухов были единственными свидетелями его пробуждения.
Клаус медленно сел, стряхивая с дорогого твидового пиджака сухую траву и комочки земли. Очки в тонкой титановой оправе на носу сидели криво, но, к счастью, уцелели – без них мир превратился бы в размытое пятно. Он поправил оправу привычным, доведенным до автоматизма жестом и осмотрелся.
Вокруг, насколько хватало глаз, колыхалось море подсолнухов, уже черных, готовых к уборке. Где-то далеко, на самом горизонте, поднимался в небо жирный столб черного дыма, похожий на восклицательный знак.
– Интересно, – произнес он вслух, проверяя собственный голос. Он звучал нормально, без истерических ноток, сухо и аналитично. – Аварийная посадка? Нет. Обломков фюзеляжа нет. Воронок нет. Пожара нет. Следов торможения тоже нет.
Он посмотрел на свое левое запястье. Швейцарский хронометр «Breitling», подарок отца на тридцатилетие, стоял. Секундная стрелка замерла, словно время решило взять паузу. Он достал смартфон из внутреннего кармана. Экран был цел, но устройство было мертво. Никакой реакции на нажатие кнопок. Электроника выжжена. Электромагнитный импульс?Это не было похоже на авиакатастрофу. Это было похоже на… перемещение. На ошибку в коде реальности, о которой писали фантасты и теоретизировали физики.
Взгляд, сканирующий пространство, зацепился за черный прямоугольный предмет, лежащий в метре от него, в глубокой борозде между рядами растений. Жесткий кофр из ударопрочного пластика. Его багаж. Тот самый, который он сдал перед вылетом.
Клаус подполз к нему, не обращая внимания на грязь, пачкающую брюки. Замки были целы, пломбы не сорваны. Он набрал код на механическом замке. Щелчок прозвучал в тишине поля неестественно громко. Крышка откинулась. Внутри, аккуратно сложенная, переложенная листами папиросной бумаги, чтобы не помялась, лежала его гордость – форма гауптмана инженерных войск вермахта образца 1940 года. Сапоги, начищенные до зеркального блеска, фуражка с высокой тульей, кожаная портупея, планшет. Все было на месте, в идеальном порядке.
– Немецкое качество, – усмехнулся он, и в этой усмешке было больше нервного напряжения, чем веселья. – Даже пространственно-временная аномалия не смогла повредить багаж фирмы «Rimowa».
Клаус встал, отряхивая колени. Ветер был холодным, пронизывающим. Его современная одежда – дизайнерские джинсы, легкая рубашка-поло, твидовый пиджак – была удобной для трансатлантического перелета в климат-контроле, но здесь, в открытом поле, она выглядела нелепо. И опасно. Здесь, где пахнет гарью, человек в такой одежде – мишень. Он прислушался. Далекий, низкий гул. Не реактивный лайнер на эшелоне. Это был звук поршневых моторов, работающих на пределе. И канонада. Глухая, ритмичная, как удары молота по земле. Земля под ногами едва заметно вибрировала.