– Вера!
– Да? Что, Сережа? – Она остановилась, будто ждала моего оклика. – Вера, я сегодня стою до двадцати на вахте. Давай после ужина встретимся, поговорим? Если ты не против, конечно?
– Хорошо, Сережа, я приду! – А я даже не уточнил куда именно она собиралась прийти, чтобы встретиться со мной. Но, судно ведь не площадь трех вокзалов в Москве – как-нибудь найдем друг друга…
Когда она ушла, я некоторое время ещё постоял на корме, переживая недавние события, но долго оставаться в одиночестве мне не позволили.
– Серега, так ты чё, её знаешь? – Тут же подкатил боцман с расспросами.
– Знаю Михалыч.
– Откуда? Почему раньше молчал? – В его, немного выпуклых глазах, стоял неуемный интерес к загадке, которую он не мог разгадать, несмотря на «высокое» положение на судне.
– Раньше не знал, что знаю.
– Не понял… Как это? – Но мне сейчас не хотелось бы ни разговаривать, ни видеть кого-либо, кроме Веры. И отделавшись парой незначительных ответов, я отправился готовиться к вахте.
Боцман, по-моему, обиделся, но его душа – простого бесхитростного парня не была способна долго сердиться, для неё это было бы слишком дорогостоящим занятием, и при следующей встрече, я был уверен, он все равно доведет свои пытки до конца.
Путь в мою каюту пролегал по шкафуту, на котором сейчас тяжело сидел на корточках грузный матрос – Вова Клинов и красил маленьким каточком траповую площадку. Несмотря на то, что мы работали в тропиках уже долгое время и жара с влажностью для большинства уже не представляла собой серьезной проблемы, у Владимира Клинова, принадлежавшего к меньшинству, дело обстояло вплоть до наоборот. Каждую секунду, проведенную на свежем воздухе, он воспринимал как личную трагедию и его тяжелые вздохи то и дело оглашали окрестности, так что окружающие всегда знали, как ему сейчас плохо. Майка и комбинезон его практически не просыхали. И хотя я ему не раз советовал меньше пить воды, чтобы она не связывалась в жиры или не выпаривалась в виде пота, не говоря уже про экономию минералки, он только жалко улыбался и безвольно махал рукой. Вот и сейчас, когда тоска и грусть несли меня мимо, он красноречиво вздохнул, и мне пришлось немного пособолезновать.
– Вов, ты побереги себя, не надрывайся уж так на работе. Почаще перекуры делай и все такое, прочее!
На что Вова мне ответил со скорбным смирением на мокром от пота лице:
– Да мне уж недолго осталось…
– Да ты что такое говоришь! Побойся бога! Как так можно себя заживо хоронить! Ты знаешь, что где-то на небесах все, что мы говорим, записывается и затем на нас же влияет. От судьбы, конечно, не уйдешь, но зачем же беду лишний раз накликать? – Вова что-то хотел сказать, испуганно открыв рот и вытаращив глаза, но я не собирался давать ему расслабится. С такими мыслями можно черт знает до чего дойти. – И не вздумай возражать. Я намного постарше тебя и даю мудрый совет – выбрось дурные мысли из головы! Я тебе говорю!
– …Да какие мысли? Ты что?! Я и не собираюсь помирать! – Срывающимся от волнения голосом простонал Вова. – Типун тебе на язык! Ты что?! Меня скоро в буфетчики переведут…
– Да? А… Ну поздравляю, значит. – Я протянул ему руку, но он её даже не заметил и шарахнулся в сторону, с глаз долой. С его лица так и не сошло выражение, встречающееся у изгонятелей духов, только что повстречавших сатану. И теперь только краска в баночке сиротливо оставленная у трапа указывала на его недавнее присутствие. И чего испугался, противный?
Уже поднимаясь на мостик, на последнем отрезке трапа перед тем, как войти в само помещение, через отрытую от жары дверь, услышал следующий диалог:
– …туго, не идет!
– Ты хоть его смазал?
– А, как ты думал! Что я первый раз замужем?
– Толкай сильней! Что ты как институтка! – Послышался голос «ревизора». Потом наступила пауза, прерываемая усиленным пыхтением двух человек. Невольно замедлив шаг, пытался определить, чем можно заниматься двум мужикам среди бела дня на открытом со всех сторон мостике. Пара идей у меня была, и я уже заключил пари сам с собой – какая из них возьмет верх, когда послышалось продолжение.