Перед самым рассветом из города наплыло облако смога и накрыло судно ядовитой смесью сероводорода, выхлопных газов и дыма от многочисленных печей. Вслед за облаком в порт потянулась цепочка рабочих, заступающих утром на смену.
Жалкое это было зрелище, я вам скажу. Оборванные, в основном босиком, они проходили мимо судна группами или по одному и, набирая в тощую грудь грязного воздуха, кричали мне что-то приветственное. Наверное, надеялись, что я их запомню и, не обделю при очередной раздаче объедков с камбуза. Их было жалко, с одной стороны, но с другой…
Как подумаешь, что большинство из них промышляет грабежом судов на рейде и возможно именно кто-то, из проходящих сейчас мимо оборванцев, ранил нашего второго помощника ножом, когда тот – дурья башка решил с голыми руками воспрепятствовать портовым грабителям, суть пиратам, увести наши швартовные концы, всякая жалость уступает место осторожному недоверию, как минимум. Такой вот я подозрительный субъект.
К концу моей вахты с моря подул, наконец, свежий бриз. Он принес запахи йода от гниющих водорослей, влажные ароматы тропического океанского побережья и еще всю ту дивную морскую смесь запахов, ощущений, которая заставляет вас прикрыть глаза и полной грудью вдыхать и вдыхать этот воздух. И никогда, сколько ни дышать, не наступит при этом момент, когда бы вы смогли сказать, что он надоел или вы не чувствуете его свежести, настолько ненасытно это восприятие.
Смог опять отступил, в который раз спрятавшись в свои подземные чертоги, чтобы накапливать там силы весь световой день и затем, вечером, снова накинуться на свои жертвы, породившие его…
Дела на судне подошли к завершению. Я оказался почти пророком, ибо спустя несколько часов погрузка действительно была благополучно завершена. Оформив все надлежавшие документы, заправив портовые власти подарками и изъявлениями своей лояльности, дождавшись лоцмана, мы наконец отвязались и с помощью древних буксиров развернулись носом на волнолом. Примечательно, что на трубах этих буксирчиков, за все время их эксплуатации так и не были закрашены советские флаги, то ли из уважения к бывшему своему донору, то ли из-за неимения той самой краски…
Покидали эту страну со смешанным чувством. Мне, к примеру, хотелось сбросить на них маленькую, такую, атомную бомбочку… шучу, конечно же, хватило бы и хорошего фугаса. А с другой стороны, было жалко смотреть как страна, все будущее у которой было уже в прошлом, медленно и неуклонно погибает под натиском коррупции и военщины, этими двумя синонимами распада.
Когда проскочили маяк на волноломе и сдали на катер лоцмана, загруженного сигаретами и софтдринком, нас уже поджидал обед. Индийский океанский бог встречал нас неприветливо, и обедали мы, кто как мог. Намоченная стюардом скатерть конечно не давала возможность посуде елозить по столу во время качки, но в отместку за это стаканы, соусы и кувшины с компотом норовили опрокинуться на колени к эквилибрирующим с тарелками людям. Как обычно, после долгой стоянки, мы все немного отвыкли от прыгающей под ногами палубы и теперь, то тут, то там раздавались ругательства, когда горячий борщ выливался на скатерть. В особо сильный крен, как бы в напоминание о серьезности намерений океана, на камбузе вдруг раздавался шум дружно ползущей посуды, затем через мгновение громкий звон разбитого стекла, и многие вдруг вспоминали, что в каютах у них тоже ничего не закреплено и понимали, что спешить никуда уже не нужно, ибо все, что могло упасть – уже попадало.
Пообедав, скользя то по правой, то по левой переборке, я постепенно добрался до каюты. Мое жилище открылось с трудом. Стул, подскочив к двери, расклинился об стол и только после третей попытки позволил распахнуть эту самую дверь.
Похоже то, что побывало в моей каюте, ушло совсем недавно, потому как палас на полу все еще дымился от разлитого из кофеварки травяного настоя, а стеклянная кружка, в которой он был, обретя свободу, весело раскатывалась взад- вперед, как асфальтовый каток, втаптывая лекарственную смесь в шерсть покрытия. Здесь же, на полу, среди разваренной травы мирно почивала заляпанная «Защита Лужина», которую я дал себе слово прочитать при первом же удобном случае и опрометчиво оставленная мною на скользком столе. На высоте удержался лишь одинокий цветок, выкопанный мною где-то с песчаного бархана в Бенине и растущий в наполовину урезанной пластиковой бутылке, на большом квадратном иллюминаторе. Он только подскочил к самому краю и взирал оттуда с невозмутимостью жителя песков на заваленный бумагами и посудой, когда-то идеально заправленный диван. Иногда в подобные моменты, в порыве отчаяния или даже злости начинаю подозревать, на самом деле гравитация зависит не только от отстояния тела от планеты, но и от состояния самой планеты. Имеется в виду, в моем случае, волнение моря. У меня возникают смутные подозрения, что во время сильной качки эта самая гравитация усиливается, то есть Земля, роль которой на судне играет палуба, притягивает к себе с гораздо большей силой, нежели раньше. Потому-то, во время шторма все предметы, до того надежно лежавшие на столе, всегда бессовестным образом оказываются на этой самой палубе, несмотря ни на какие бортики, крепления и прочие человеческие ухищрения. Нет. Умом то понимаю весь механизм действия так называемых сил инерции, но вот на простом, так сказать бытовом уровне, мне кажется, планета нам мстит за неугомонные попытки путешествовать по морю без ее одобрения. Не всегда, следует отдать должное ее справедливости, но, уж если матушка Земля разнервничается, пощады не жди!