Оглядев казаков, Поскребаев ещё раз крепко выругался и отправился дальше собирать и успокаивать казаков, что разошлись, кипели от гнева и рубились с явившимися из степи нехристями в кровь, рискуя лишиться собственной головы без нужды.
В полон взяли все же несколько потерявших коней кыргызов, а остальные укрылись за обозом и яростно взялись отбиваться, не давая себя захватить. До ночи кружили казаки вокруг, уклоняясь от редких стрел и не решаясь нападать малыми силами, а получив приказ есаула, отступили, – дали уйти оставшимся в живых: терять казаков остереглись, понимая, что уже не сунутся в новую атаку степняки. И то верно: ночью ушли кыргызы тихонько, крадучись, не солоно хлебавши и потеряв на подступах к посту не менее трети своих воинов.
Допрос учинили пленникам, и стало понятно, что нынешняя схватка была задумана степняками, дабы сжечь пост накануне большого набега, что готовился кыргызской ордой.
– А чего попёрли на пушки-то! На что рассчитывали? – ревел, уже рассвирепев, есаул Поскребаев.
Испуганные киргизы едва поняли вопрос и, путаясь, объяснили, что слух донесли от лазутчиков, что пороха мало осталось у русских, а потому можно сжечь пост, одолев сотней воинов слабо вооруженных казаков.
– Казаков одолеть!? А кишка от натуги-то не лопнет! – ответил резко, но тут же улыбнулся, завершая разговор Поскребаев.
Закончив дела с обороной, снарядили урядника Воскобоя с казаком Волошиным и отправили с пленёнными и с вестью в Ачинск и Красноярск, чтобы поведали о сражении у Форпоста и готовились к набегу.
Вечером, когда солнце, отяжелев, ушло за вершину горы и закатное солнце полыхнуло над полем брани, над убитыми степняками были видны загалдевшие вороны. Летали низко отяжелевшие от обильной пищи птицы, растаскивая плоть, завершая начатую людьми беду.
Глава 1. ВАНЬКА-КУЛИК
Жизнь в Форпосте для подростков и молодых из казачьих семей была активною и полною хлопот.
Река под боком, а с ней рыбалка, вокруг степь, а вдали волнующая воображение горная гряда и уходящая на северо-запад тайга. За первой холмистой грядой пологих, с выходами скалистых горных пород, высились ряды причудливых, теряющихся уже в сизой дымке гребни Алатау с белыми языками снежных полян по ложбинам. Снег лежал порой чуть ли не до середины июня, и отчего-то мечталось добраться до этих вершин. Было о чём помечтать, глядя на горные отроги, размышляя о том, что там за ними. Шибко хотелось знать, какие там земли, и какой народец проживает, чем дышит и как выглядит. В другую сторону от станицы степь дыбилась, уходила холмами до горизонта, а среди отрогов хоронилась пара солёных озер с берегами белыми от соляной накипи. Озера считались мёртвыми, но мальчишки Форпоста знали, что водятся в солёной водице причудливые рачки и дивились – как они там выживают. По этому поводу спорили, что если варить рачков, то и солить их не нужно, так как они уже в озере засолились. Смеялись над теми, кто верил, но варить рачков никто не брался, – мелковаты и неприглядны были таинственные жители мёртвого озера.
На обширном озере Тус добывалась поваренная соль, и артель старателей пополнялась небогатыми молодыми казаками: пахотных земель вокруг практически не было, и зарабатывать приходилось на добыче соли или отжигу извести из известняков в таёжных предгорьях.
Яркая жизнь в степи начинается весной: выжженная летним зноем, уснувшая на зиму под тонким снежным покрывалом земля, едва степь прогревалась и её мочило первыми майскими грозами, расцветала. Белело покрывало степное проломником, прострел подсвечивал лиловыми цветами, синели на склоне, словно распахнутые глаза красы неземной, ирисы, колыхались на ветру трепетные тюльпаны. Воздух, свободно движимый над степью, настоянный ароматами трав и цветений, был, казалось таким густым, и лёгкий вдох его дарил энергию, словно целительная питательная среда мироздания.
В такую-то пору было привольно и восторженно-воодушевлённо проскакать по степи, дышать полной грудью воздухом, настоянного на зное и духе земном, и не хотелось останавливаться: силы множились кратно. Конь, устоявшийся в конюшне без долгой пробежки, рвался вперед, чувствовалось, как играла в нём горячая кровь, бугрились мышцы, и едва завидев пасущийся в отдалении табунок с народившимися накануне жеребятами, брался ржать зазывно и ему тихонечко отвечали кобылицы, оглядывая придирчиво скакуна. И тот преображался: задирал голову, перебирал ногами, слегка подсев на задние, тряс головой, требуя от наездника показать табуну его жеребячью лихость и силу в скачке.