Сказывали, что молодайки, которые только в бабью пору начинали входить, мечтали попасть в крепкие объятия кузнеца, − такой от него мужицкий здоровый дух исходил. И на Купалу рядились, свеколкой щеки красили, подкатывали без стеснений, упаковав объемные свои телеса в тесные кофтейки, в коих груди не умещались и норовили, порвав «оковы» ринуться на свет божий. А кузнец, и вовсе не против был потискать бабье племя: помять-растревожить добротные мягкости бабьи. И порой уже в темноте можно было видеть очередную молодуху, раскрасневшуюся и толком не прибранную, на дороге от кузни в пригород.
Устроившись уютно в санках, вспомнил Баранов рассказ своего ездового Демьяна:
− Еду как-то ввечеру, а навстречу деваха бежит, чуть ли не босая, рубаха до пупа разорвана. Бежит, рыдает, трясет грудями, раскраснелась, испуганная. Видать под кузнеца угодила – бежала от кузни. Они все бегают к нему и думают − забава, а тот видать и подмял дуреху, словно молотом по наковальне отработал с добром. А та, с перепугу, с непривычки взялась от него убегать. И смех, и дело грешное, но людское!
Обоз купца Александра Баранова шёл в направлении Петрозаводска с мороженной рыбой и остатками пушнины. Грядущая весна не располагала к торговле мягкой рухлядью, а вот рыбу брали охотно: хороша, сытна северная рыбка – сиг, лосось да нельма, а ещё щука в достатке да корюшка на любителя в довесок.
Озеро Лача раскинулось вширь и глубину, и дорога по верному зимнику была скорая. Шла, петляла натоптанная твердь ледяная через озеро по крепкому льду и вела обозы северян-промысловиков с побережья и глубинки в места, обжитые с рынками по выходным дням да праздникам. Весной же быстро ехать, не выходило: часто лёд ветшал и лопался, и вода растекалась и накрывала полотно дороги. Тогда могли быть серьёзные задержки да маята. Поэтому ехали, уже осторожно вглядываясь вдаль и ожидая сложностей на дороге: где лёд просел, и вода выступила, а где трещина открылась и ширилась.
Когда уже подходили к противоположному берегу, навстречу показался встречный обоз из трех санок, а поравнявшись с головными санями, пробираясь осторожно по рыхлому снегу обочины дороги, распознал Баранов в мужике, что сидел в полудреме за кучером самого Мишку Маркова − своего давнего недруга. Мишка дремал, уронив голову, но кучер, как углядел санки и Баранова в них, позвал хозяина и саданул его локтем, а сам взялся пялиться на проезжавшие мимо сани. Марков, разбуженный кучером, встрепенулся, выпростал из тулупа голову, словно тетерев во время гона, стал ею вертеть, вытянув шею, а разглядев своего соперника, долгим взглядом вперился в него, смотрел долго вслед так, что почувствовал адов огонь этого взгляда Баранов, казалось и под тулупом. Тут же загорелись щеки и запылали уши и захотелось настучать кулаком по этой настырной и неприятной роже своего извечного недруга.
− «Вот ведь, леший, не ждал, не ведал, что встречу Мишку, − дурная примета!» − подумал Баранов, понимая, что приметил его Марков и теперь тоже сидит и чертыхается.
Так вот непросто сложились отношения у молодых каргопольских купцов, что вечно они были в противостоянии. Началось всё с детства ещё: росли на соседних улицах мальчишками и в затеях пацанских частенько сталкивались. Если в лапту играть, то только в разных командах, в казаки-разбойники то и вовсе не только в противниках были, но в игре всё норовили друг дружку зашибить покрепче, по голове огреть да в коленку садануть.
А когда повзрослее стали, голоса загрубели, начали женихаться, тут и вовсе пошла вражда, дело и до драк доходило. Если на масленицу сходились на площади парни в схватке при взятии снежного города, − то непременно Мишка и Сашка были в разных командах и сходились в кучу и рубку не шутя. Каждый норовил подстеречь противника и как следует его приложить, извалять в снегу, влепить затрещину и напихать снегу за пазуху, а то и так «приголубить», чтобы запомнил надолго и был обсмеян зеваками. А уж если кто одолевал в генеральной битве, то настроения было на всю масличную неделю – ходил гордый с заломленной на затылок шапкой и победно в глаза сопернику ухмылялся при встрече.