Я замираю на полуслове, увидев его за спиной брата. Он стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на меня исподлобья. О, как же я ненавижу его в этот момент!
— Муслим, позволишь нам поговорить? — спрашивает он, приближаясь. Его взгляд прикован ко мне. Но я не боюсь его. Теперь — точно не боюсь. Если буду бояться, он лишит меня дочери, а этого я не допущу никогда.
— Мне не о чем с тобой говорить! — резко бросаю я. — Просто держись подальше от меня и моей дочери! Мы в твоей милости не нуждаемся!
— Айнура! — повышает голос брат, и в его тоне слышится раздражение.
— Не надо, Муслим, — Марат кладёт руку на плечо брата.
Лицемер! Подлец! Ведёт себя так, словно он тут жертва обстоятельств!
— Просто оставь нас одних. Нам есть о чём поговорить.
— Я уже сказала, что мне не о чем с тобой говорить! — почти кричу я, чувствуя, как трепещет каждая жилка. — Не приближайся к нам! Выдай свою сестру замуж и исчезни из нашей жизни! Навсегда! — выпалив это, я разворачиваюсь и бегу в дом.
Ярость клокочет во мне, горячая и беспощадная. Из-за него брат впервые повысил на меня голос. Из-за него я скоро могу стать чужой в собственном доме. Надо было сразу всем признаться и рассказать, кто он на самом деле! Пусть все увидели бы его настоящее лицо — лицо насильника! Даже то, что он перед этим заставил заключить никах, ничего не меняет. Насильник остаётся насильником, даже став мужем!
Да и не признаю я его своим мужем! Никогда не признаю! Таких дьяволов нужно сжигать на костре в назидание всем.
— Амира, — беру на руки своё солнышко, пытаясь найти в её объятиях хоть каплю утешения. — Пойдём со мной. Мы с тобой вместе поиграем. Хочешь, съездим в город, в игровой центр?
Я уношу дочь под тяжёлыми взглядами домочадцев. И мне плевать, что они сейчас думают обо мне и моём поведении. Они не знают всей правды и не имеют права меня осуждать. На моём месте они бы уже давно сдали Марата с потрохами. Я молчу лишь потому, что Селим может натворить глупостей и испортить жизнь Залине. Она не виновата, что её брат — чудовище. Вот поженятся, а там посмотрим. Если продолжит доставать меня и мою дочь — сдам его без сожалений.
— Мам, — грустно вздыхает Амира, покорно позволяя себя одевать.
— Что, солнышко моё?
— Я не хочу в игровой, — смотрит на меня умоляющими глазами. — И играть не хочу.
— А что тогда хочешь? — пытаюсь улыбнуться, сделать голос беззаботным. — Может, в парк поедем? Или по магазинам? Присмотрим тебе что-нибудь красивое.
Я прекрасно знаю, чего она хочет на самом деле, но…
— Мам, я хочу мебель собирать с дядей. Он хороший, и он мне очень нравится, — тихо говорит она, опуская голову.
Обессиленно опускаюсь на край кровати и закрываю лицо руками. Я готова бороться с Маратом, готова противостоять ему изо всех сил. Но я не могу бороться с собственным ребёнком. Её тянет к отцу, и у меня нет сил разорвать эту невидимую нить. Нет таких сил.
— Давай вместе пойдём собирать? Дядя Марат и тебе разрешит, я знаю, — обнимает меня сзади и обхватывает ногами, как маленькая обезьянка.
— Хорошо, иди, — шепчу, целуя её крошечную ладошку. Сердце разрывается на части. — Только будь аккуратна, хорошо?
— Спасибо, мамочка! — она звонко целует меня в щёку, и с сияющими от восторга глазами быстро переодевается и выбегает из комнаты.
Я смотрю ей вслед и не знаю, что делать. Как разлучить их? То, что Марату от этого будет больно, меня не волнует. Но боль моей малышки… Её боль я не переживу. Она уже готова бегать за ним хвостиком. Между ними словно существует невидимая связь — та самая, что возникает между отцом и дочерью. Связь, которую не разорвать ничем. И я с ужасом понимаю, что скоро она будет любить его больше всего на свете. Так же, как и он её. Почему я так думаю? Не знаю. Но я уверена: пройдёт совсем немного времени, и разлучить их будет невозможно. И от этой мысли во мне просыпается невыносимая, щемящая боль, смешанная с горьким осознанием собственного бессилия.
Некоторое время сижу в комнате, пытаясь собрать воедино обрывки своих мыслей и унять дрожь в руках. Когда внутренняя буря чуть утихает, спускаюсь на кухню. Там уже вовсю кипит работа: мама, Фарида, Залинка и тетя Тамила заняты приготовлением обеда. Решили накормить и рабочих — рук много, а значит, и еды нужно немало. Молча присоединяюсь к ним, беру нож и начинаю резать овощи. Первое время все делают вид, что ничего не произошло, но постепенно разговоры затихают, и в комнате повисает неловкое молчание.