Я взял мешки и с размаху высыпал их содержимое на каменный пол, рядом с огромной, чёрной, переливающейся горой нашего нового угля.
И в этот момент эйфория мгновенно испарилась, как капля воды на раскалённой стали.
Наступила тишина. Трезвая и убийственная.
Две кучи. Два полюса моего мира. С одной стороны – гигантский, внушающий трепет холм идеального, звенящего угля. Воплощение чистой, концентрированной энергии. Его хватило бы, чтобы обеспечить работу небольшой мануфактуры на месяц. А рядом с ним, у его подножия, – жалкая, убогая горстка рыжевато-коричневых, похожих на высохшую грязь, комков.
Весь наш запас руды. Весь наш металл.
В голове, с холодной точностью часового механизма, запустился процесс анализа. Мозг инженера, привыкший к расчётам и балансам, мгновенно произвёл вычисления, и результат был катастрофическим.
Чтобы подтвердить свои худшие опасения, я присел на корточки перед жалкой горсткой руды. Закрыл глаза, отсекая гул горна и встревоженное сопение Тихона. И активировал Дар, направляя его на сырьё.
Мир преобразился. Я видел не просто комки грязи, а их суть. Это был хаос. Мутная, рыхлая матрица из красно-бурых оксидов и гидроксидов железа была пронизана, как больное тело метастазами, чужеродными, вредными включениями. Вот они, омерзительные, тускло-жёлтые пятна серы. Вот тошнотворно-зелёные, размытые облака фосфатов, которые сделают будущий металл хрупким на морозе. Я видел, что полезного, чистого оксида железа в этой массе – от силы десятая часть. Остальное – пустая порода, песок, глина. Всё это потребует огромного количества флюса, долгой, мучительной плавки и приведёт к колоссальным потерям металла.
Я «выключил» зрение. Эйфория от технологической победы сменилась холодным, липким пониманием новой, ещё более страшной проблемы. Я решил вопрос с огнём, но мне нечего было плавить в этом огне.
– Что не так, господин? – растерянно спросил Тихон, видя, как изменилось моё лицо. – Уголь ведь хорош…
Я медленно выпрямился, не обращая внимания на его вопрос. Взгляд был устремлён куда-то вдаль, за стены кузницы, сквозь время.
– Дед был не дурак, – тихо, почти про себя, произнёс я.
Резко развернулся и быстрым шагом направился к старому, пыльному сундуку в углу, где хранились немногие уцелевшие вещи моего предка.
– Он не мог работать на одной болотной грязи, – бормотал я, с силой откидывая тяжёлую крышку. – Его клинки славились по всему княжеству. Их делали не из этого мусора. Должно было быть что-то ещё.
На дне сундука, под старым, изъеденным молью кафтаном, лежала она. Старая, потрёпанная, но на удивление хорошо сохранившаяся карта окрестностей, нарисованная на куске выделанной кожи.
Я расстелил её прямо на наковальне. Выцветшие чернила, нанесённые твёрдой рукой деда, показывали знакомые леса, реки, деревни. Но мой палец скользил дальше, на северо-запад, к тёмным, схематично изображённым холмам, над которыми было написано: «Серые горы». И там, в одном из ущелий, был нарисован маленький, едва заметный значок – скрещённые молот и кирка. А рядом – несколько выцветших, почти нечитаемых слов.
– «Грозовой Камень», – прочитал я вслух.
– Вот оно, – прошептал я, и в голосе звенела новая, отчаянная надежда. – Вот ответ. Собирайся, Тихон. Нас ждёт дорога.