– Он не беспомощный! Он на паузе! Ты хоть понимаешь, что будет, когда он глаза откроет?!
Я вывел ей на сетчатку картинку с камер наблюдения. Красная рамка вокруг его массивных плеч.
– Это сто килограммов мышц и ярости! Это боевик, который людям пальцы молотком дробит ради смеха! Он сейчас очухается, увидит, что ты натворила с его дружком, и тебе пизда!
Катя всхлипнула.
– Он тебя размажет об эту стену! – продолжал я давить. – Он даже спрашивать тебя ни о чем не будет! Он просто оторвет тебе голову! Прямо здесь!
Лысый пошевелился.
Застонал. Глухо, в грязь. Рука дернулась, пальцы скребнули по бетону.
– Смотри! – рявкнул я. – Он просыпается! Решай, Катя! Либо ты его сейчас, либо он тебя через минуту!
Она увидела это движение.
Инстинкт самосохранения ударил в мозг, выбивая моральные сопли. Картинка того, что сделает с ней этот гигант, когда встанет, оказалась страшнее, чем грех убийства.
Катя взвизгнула от страха.
Зажмурилась.
И со всего размаху, двумя руками, опустила ключ вниз.
Удар.
Чавк.
Глухой, влажный звук лопнувшего арбуза.
Лысый дернулся – всем телом, резко выгнулся дугой и опал.
Пузырь под носом лопнул.
Теперь точно всё.
Инструмент выпал из рук. Шлепнулся в лужу, обдав её грязью.
Катя упала на колени рядом. Прямо в жижу. Закрыла лицо грязными, окровавленными ладонями.
И завыла.
Тихо так, на одной ноте, раскачиваясь взад-вперед.
– Genug[9], – сказал я, отсекая эмоции. Дело сделано. Угроза устранена. – Вставай. Концерт окончен.
Она не реагировала. Я не сразу понял, что она уже не слышит меня.
– В БУНКЕР! – рявкнул я. – Быстро! К генератору!
Она подняла голову. Зачем-то уставилась наверх в небо. Пару секунд.
Встала.
Пошатываясь, как пьяная, побрела к открытой двери, оставляя за спиной два трупа и лужу, в которой расплывались радужные пятна бензина.
Катя ввалилась обратно.