Александр Щипцов
Пуансон
Ух, ты, ах ты, все мы – космонавты!
(Патриотическая песня)
Пролог
Бывают странные, почти машинальные ритуалы, сопровождающие чтение. Порой, перелистывая пожелтевшую страницу, сознание мое уплывает так далеко, что палец, смоченный бездумно о губы, прижимается к строке, оставляя на коже нелепое, смутное пятно. Фиолетовая клякса, отпечаток мимолетной небрежности. Но не эти шалости трогали меня до глубины души. Беспокоили три собеседника – два прозаических вопроса и наглый ответ.
И все же этот внутренний спор, эта бесплодная, изматывающая болтовня в тишине собственного разума имела неожиданное последствие. От внезапного душевного усилия, от внутреннего протеста против этой бессмыслицы, пальцы разжимались сами собой. Тетрадь в потертом черном переплете, верная спутница этих ночных бдений, с глухим стуком падала на пол. И тогда – о, ирония! – наступало долгожданное освобождение. Сон, этот великий миротворец, мягко обволакивал сознание. А наутро, подобрав вырванные накануне в порыве отчаяния листы, я вдруг обнаруживал, что беспорядочные каракули на них обретали утраченную ясность, складываясь в слова, полные нового, неожиданного смысла.
И вот пришло время. Случилось невероятное – осуществилось одно из тех редких, подспудных желаний, что живут в нас годами, почти не надеясь на воплощение. Не просто открылись глаза – нет, они распахнулись, словно ставни в комнате, где долго царил мрак, и ворвавшийся свет резанул по зрачкам острой, почти болезненной радостью. Неужели это и зовется удачей? Слепым подарком судьбы, падающим в ладони тому, кто уже отчаялся его дождаться?
Раз уж появилась наконец эта драгоценная минута передышки, эта пауза в бесконечном монологе существования, стоит, пожалуй, задуматься. О природе самих желаний. Насколько осознанна та сила, что влечет нас к чему-то с необъяснимой настойчивостью? Эта потребность, будто навеянная шепотом самой природы, – данность ли она, вшитая в плоть и дух при рождении, неотъемлемая, как биение сердца? Или же, подобно тени, она растворяется в небытии, едва лишь замолкает это сердце, не оставляя после себя ничего, кроме тишины?
Эпизод 1
И вот она – моя ошибка, проявившая себя во всей своей нелепой красе. Оглядываться по сторонам не имело ни малейшего смысла – от этого знание собственного провала становилось лишь острее.
Через спинку кровати, с поистине церемониальной аккуратностью, был перекинут будничный костюм. Он уже успел побывать в употреблении, и не раз; его ткань хранила отпечаток чужих плеч, чужой жизни. Пришитые кем-то пуговицы и безупречно ровные петельки подкупали своей строгой, почти военной параллельностью. В этом матерчатом обличье таилось нечто загадочное и тревожное – оно жалось, комкалось, казалось одновременно родным и глубоко отталкивающим. Между мной и этим комплексом ткани незримо висела тяжелая дымка неизбежности, нашей вынужденной взаимной необходимости. И какая, в сущности, разница, позволит ли этот унылый фасон исполнить изящный «аттитюд круазе»? Факт оставался неоспоримым: сейчас он для меня не чужой, не враждебный, ровно как и эта кровать, на которой я провел ночь.
Одержимый этой крамольной думой, я медленно потянулся. Пружины под тонким ватным матрацем отозвались протяжным, одиноким скрипом. Свесив ноги, я нащупал тапочки – старые, безвременно павшие в неравном бою с ленью и потерявшие свои задники. Их жалкое состояние вызывало странную, почти отеческую заботу. Облачившись в выданный костюм, я отправился в путь. Размышляя на заданную тему, я, словно вагончик на детской железной дороге, совершил положенный круг почета по длинному и невыразимо узкому коридору, напоминавшему загородный перрон, и наконец прибыл в «депо».
Местом для наших собраний служил «коричневый уголок».
Речь командира, застывшего у иллюминатора, не вызывала ни капли энтузиазма. За ржавой решеткой застеклённого проема тускло мерцала планета Пуансон, а уныние усугублял черно-белый витраж, созданный не художником, а стараниями престарелой, многослойной пыли. Из каждой щели облезшей рамы, казалось, тянуло ледяным дыханием скуки. Впрочем, это впечатление легко рассеивалось, стоило лишь оглядеться.