Вот, например, Зеро. Его тонкая, лишенная кадыка шея венчалась головой, начисто лишенной растительности. Неплотно прилегающие уши, изящный, но явно не европейского склада нос и большие, невинные голубые глаза придавали его облику сказочную, слегка потустороннюю нелепость. По материнской линии он доводился племянником самому командиру, и, казалось, именно его фигура с гордостью завершала генетические выкрутасы аккредитованного здесь, на «пилюле» (так мы между собой называли наш звездолёт), семейства.
Для полноты картины стоит добавить несколько штрихов к портрету старшего поколения. Сутулая, согбенная фигура, узловатые, невероятно длинные руки, едва не достающие до колен, и лицо – будто его наспех, без всякого изящества, вырубили из грубой каменной глыбы. Все это с лихвой выдавало в нем баловня судьбы. Кадастр – таково было его имя – слыл человеком излишней, почти маниакальной пунктуальности, постоянным, как банный лист. Во всем остальном Кадастр, ни дать ни взять, являлся чистой воды посланником и нашим командиром.
Я пристроился на краю дивана, обитого потрескавшимся, как земля в засуху, коричневым дерматином. С первого взгляда и не скажешь, но именно этот разваливающийся предмет мебели, ревностный хранитель округлых вмятин от многочисленных тел, и дал уголку его редкое, нестандартное название. В большинстве подобных мест безраздельно царил красный цвет. Посещали ли такие мероприятия другие посланники? Вопрос повисал в воздухе, оставшись без ответа, либо же тщательно замаскированным. Видите ли, в мире существует простая, но необъяснимая вещь – компас. Его можно крутить, трясти, вертеть, а стрелка и не подумает сдвинуться с места. Ее упрямство не имеет аналогов в природе – даже упрямый осел показался бы рядом с ней несмышленым дилетантом.
Неожиданно командир сурово нахмурил свои редеющие брови, гневно пошевелил складками невысокого лба и резко замолк. Причина этой внезапной тишины оказалась проста и очевидна: в дверном проеме, подобно видению, возникла Ню. Физиология новоприбывшей, лишь отчасти скрытая легкой тканью наспех наброшенного халата, обладала свойством привычно, почти ритуально выводить из равновесия носителей противоположного пола. Энергично вильнув тем, о чем в приличном рассказе не принято упоминать напрямую, девушка изящно заняла свободную вмятину на диване рядом со мной и одарила самовлюбленным, оценивающим взглядом все окружающее пространство, включая выкрашенные синей масляной краской стены, будто и они были частью ее свиты.
Минуту спустя Кадастр, с трудом вернув себе самообладание, возобновил прерванный инструктаж. Однако оттопыренные, словно у сказочного эльфа, уши Зеро уже не принадлежали командиру. Их обладатель, не прекращая ковырять в носу безымянным пальцем, пристально и безраздельно разглядывал коленки медработницы, находя в их простых очертаниях неведомые другим вселенные.
«Господи, – пронеслось в моей голове, – он не может похвастаться богатством ума. Но если богатство – дело наживное, о Судьба, позволь же ему жить долго-долго и счастливо».
Я и сам вскоре отвлекся от пламенной речи командира, погрузившись в глубокую, бесформенную задумчивость. Сквозь ее плотную пелену я наблюдал неторопливую, словно в парке аттракционов забытого курорта, карусель из фирменных костюмов. Они катались на шаркающих по полу ногах, двигаясь по своим невидимым маршрутам. Одни праздно отдыхающие держали руки сложенными за спиной, будто виртуозы-велосипедисты, демонстрирующие безупречное равновесие. Другие, напротив, бодро и бесцельно размахивали рукавами, иногда задевая встречный поток. Но, несмотря на эти столкновения, общая круговерть обходилась без перепалок и ссор, подчиняясь некому внутреннему, не прописанному уставу.
– Пойдем, вон наш стол, – раздался рядом голос, вернувший меня из небытия. Это обратился ко мне молодой человек в одежде пилота. – Ты разве забыл?
Обращение Иона вернуло меня не в мою собственную реальность, а в некую общую. Отчасти он, конечно, был прав: в собственных глазах я – лишь наблюдатель, сторонний свидетель, но в глазах других, увы, я уже стал посланником. Этим простым фактом объяснялось многое, даже та довольно прохладная, отстраненная реакция, что встретила мое появление в «коричневом уголке». Для собравшихся я был своим, и в этой «своей» сущности заключалась вся трагикомедия моего положения.