* * *
Обе группы принялись за работу с рвением, которого сами от себя не ожидали. Слова Алекса и Насти упали на благодатную почву алгоритмов их уставших умов, жаждущих простых ответов и ясного, осязаемого врага.
Алекс наблюдал за монтажом первого сюжета. На экране – тёмные, задымлённые кадры правого берега, на которые накладывались яркие, но треснувшие образы левого. Голос за кадром, низкий, полный напускной скорби, вёл повествование, подобное заупокойной молитве:
«Они пьют наши соки… высасывают жизнь из нашей земли… – шёпотом говорил голос, и шёпот этот казался страшнее любого крика. – Мы слабеем, чахнем… а они, эти паразиты, лишь крепнут на нашем горе».
Алекс смотрел и понимал – машина запущена. Маховик раскручивается. Он, с почти физическим наслаждением, наблюдал, как абстрактная идея обретает плоть и кровь в виде картинки и звука.
* * *
В кабинете группы «Б» воцарилась тяжёлая, давящая тишина. Креативный директор, о чём свидетельствовал его бейджик, первым нарушил её. – Ну что ж, – его тезис прозвучал неестественно ровно, будто он говорил сквозь стекло, – задача ясна. Чётко. Мрак… мракобесы. Варвары. Сильные образы. Нужно сделать, чтобы их жизнь выглядела как траур по несбывшемуся.
Работа закипела. Кто-то строчил на доске тезисы, словно заклинания: «Страх перед красотой», «Культ примитивизма», «Ненависть к изящному». Другой сотрудник, монтируя кадры обычной, мирной жизни левобережья, накладывал тревожную музыку, холодные синие фильтры, делая добрую, наивную сцену с кормлением воронёнка похожей на мрачный оккультный ритуал. Каждое действие, каждый кадр были призваны вызывать внутренний протест, чувство брезгливости. А в противовес – вставлялись кадры с того берега: сверкающие витрины, улыбающиеся лица, воспоминания о бабушке – доброй, мудрой, олицетворяющей «их» светлую культуру.
Оператор, монтировавший интервью с самодовольным архитектором с правого берега – по сценарию, героем и носителем прогресса, – морщился. Его гладкие, пластмассовые фразы о «бремени просвещения» резали слух, но именно такой контраст и требовался: утончённая ложь против уродливой, нарочито сконструированной «правды».
* * *
Вечером, в просторной квартире Настиной сестры Юлии, властители Шизоплеромы посмотрели черновой вариант. Синеватые, рваные кадры обычной жизни, поданные как репортаж из зоны отчуждения. Старуха, медленно переходящая дорогу в неположенном месте, – голос диктора язвительно комментировал: «пренебрежение правилами, архаичное неуважение к порядку». Смеющиеся подростки у подъезда – «агрессия маргиналов, демонстративная асоциальность».
В комнате повисла тяжёлая, стыдливая тишина. Даже для них, архитекторов этого нового мира, результат вышел слишком оголённым, слишком омерзительным в своей откровенности.
– Ну… как-то… с перебором, – тихо, глядя в экран, сказала Настя. – Чересчур топорно. Может, смягчить? Добавить полутонов?
– Ни в коем случае, – отрезал Алекс, но и в его словах не было прежней уверенности, лишь упрямство человека, перешедшего Рубикон и не желающего признавать, что плывёт в тумане. – Полутона – это для галерей. Здесь нужен удар тараном. Продукт… продукт должен шокировать.
* * *
Через несколько часов подготовленные ролики обеих групп – и брутально-агрессивные от «А», и язвительно-стыдящие от «Б» – вышли в эфир. Трансляция велась по всем каналам, чередуя, создавая шизофренический диалог ненависти: за призывом к «очищению от паразитов» следовало обличение «мракобесия и варварства». Две версии одной ядовитой сказки, два голоса, сливающиеся в оглушительный, диссонирующий хор, призванный соткать новую реальность – реальность Шизоплеромы, где правда и ложь поменялись местами, а единственным критерием истины стала наглая громкость убеждений.
Воздух над Невой застыл, густой и тяжёлый, будто пропитанный пылью олова. Сигнал, запущенный Алексом и Настей, не просто достиг цели – он взорвал изнутри хрупкий механизм Эгофрении, приведя в движение две массы, заряженные абсолютной, слепой верой. Их маршруты пролегли по трём ключевым артериям, связующим берега: Большеохтинскому мосту, мосту Александра Невского и Финляндскому железнодорожному. Казалось, сама высшая сила предоставила им эти пути для последнего парада.