На экране – Игорь. Голос бодрый, как всегда:
– Алексей! Ну наконец! Ты как?
– Всё отлично! Мы на Мальдивах. Отдыхаем, солнце, море… готовлюсь морально к юбилею.
– Получил приглашение, всё шикарно! Лена уже «пакует чемодан» и готовит какой-то сюрприз. Но, слушай, я не просто так звоню. У тебя, случайно, нет хороших знакомых в Якутске?
Я на мгновение замолчал. Слово «Якутск» отозвалось неожиданным теплом – будто кто-то приоткрыл дверь в старую комнату с тёплым светом.
– Якутске? – переспросил я, будто не расслышал, а на самом деле – чтобы выиграть пару секунд.
– Да, планируем там филиал запускать. Хочу понять, с кем можно работать, кто в теме. Ты же у нас коренной ижевчанин, верно?
Я усмехнулся.
– Смотря, с какой стороны смотреть. Родился я в Якутске.
На том конце повисла пауза. Даже по голосу слышно было – Игорь меня мысленно пересобирает, как конструктор: тут – ижевский, тут – якутский, а вот здесь явно – неожиданный поворот.
– Не знал! Серьёзно? А почему ж не рассказывал?
– Так не спрашивал никто. Но если тебе нужны люди в Якутске – найду.
– Вот это поворот! Тогда всё, договорились. Ларисе привет, отдыхайте.
Я отключил звонок. Экран погас, а мысли – наоборот, вспыхнули.
Якутск… Одно слово – и где-то внутри щёлкнул тумблер. Как будто дверь в чулан открыли: тот самый, в котором ты с детства ничего не трогал, но помнишь каждый предмет до запаха.
Я поднёс ладонь ко лбу, прикрыл глаза от солнца.
«Может, и правда, съездить в Якутск?» – пронеслось в голове. И тут же по коже пошли мурашки. Вполне логично. Зимой там никого не удивишь температурой минус сорок и ниже, а летом случается под сорок тепла. Впрочем, бывали и настоящие рекорды – минус шестьдесят. Получается, диапазон колебаний превышает сотню градусов! Но, как ни странно, несмотря на летнюю жару, за Якутском навсегда закрепилась репутация морозного города: ведь зима здесь очень длинная, почти восемь месяцев – с октября по май.
Я усмехнулся.
Но не ответил себе. Потому что в голове уже запустилась заставка – как в старом советском фильме:
Ижевск. Раннее утро. На дворе – минус тридцать пять. На лице отца – минус эмоции.
История нашей семьи – это не просто хронология фамильных событий. Это своего рода хроника страны, написанная не в учебниках, а голосом моего отца. Его рассказы я слушал с таким вниманием, будто каждый из них открывал передо мной тайный проход в другое время. Стоило ему начать – и я уже мысленно сидел на лавке у деревянного домика в старом Ижевске, чувствовал запах топлёного молока, слышал, как скрипит пол, где-то в углу кашляет прабабушка, а папа, ещё мальчишка, жмётся к тёплой печке.
Мой отец, Рудольф Германович Алексеев, появился на свет 6 мая 1940 года – за год до войны[1] и почти за пять до Победы. Смешной малыш с серьёзными глазами, которые будто заранее всё понимали. Ему не суждено было запомнить мирное детство. Его отец – мой дед, Воротов Алексей Григорьевич[2], – ушёл на фронт. А вот прадед остался. И вовсе не потому, что не хотел воевать.
Мой прадед, Павел Андреевич, был одним из оружейных мастеров. Работал контролёром, принимал участие в выпуске винтовок, стоявших на вооружении ещё с царских времён, – тех самых «трёхлинеек» Мосина. Это была отдельная гордость: на ижевском заводе производили все их разновидности – пехотные, драгунские, учебные.
Я потом сам читал и узнавал: оружейный завод был основан ещё в 1807 году по указу Александра I – на базе старого железоделательного, который работал с середины XVIII века. Именно здесь делали кремнёвые ружья для войны 1812 года, а потом – винтовки Мосина, автоматы Калашникова, снайперские СВД, авиационные пушки… За годы Великой Отечественной завод дал фронту больше оружия, чем за предыдущие 92 года, вместе взятые.
Огромные цеха, мощные конвейеры, мастера с золотыми руками – вся страна держалась на таких городах. А Ижевск и вовсе стал настоящей «кузницей оружия».
История увечья моего прадеда до сих пор у меня в голове – как кадр в замедленной съёмке.
В тот день на машиностроительном заводе проверяли очередную винтовку Мосина[3]. Заклинило затвор. Рабочие, один за другим, пробовали привести его в норму – тщетно. И тогда прадед, вспыльчивый, как всё наше семейство, не выдержал: