Я держался. Сначала по инерции, потом из принципа, потом просто потому, что не мог поверить, что всё это действительно происходит. Но каждый новый день становился очередной серией одного и того же спектакля: кислое лицо шефа, полупрозрачные намёки, паузы в разговорах при моём появлении. Появилось ощущение, что по офису уже ходят сплетни – глупые, грязные, не имеющие ни малейшего отношения к действительности, но оттого особенно живучие.
Я понимал: эта атмосфера не рассеется. Потому что проблема не в сплетнях – проблема в нём. В шефе, который оказался двуличным. Нет, это даже не двуличие, это такая корпоративная шизофрения с элементами мести. Он, видите ли, хотел тень, а получил человека с голосом.
И вот я ушёл. Успешный топ-менеджер. В никуда.
Но я, между прочим, ушёл с высоко поднятым… ну, подбородком. Я был уверен, что меня с руками оторвут. Резюме у меня шикарное, опыт – будь здоров, связи – в наличии. Управленец, как говорится, в самом расцвете сил. На тот момент мне было 45. Прямо с пылу с жару.
Я ждал. День. Неделю. Месяц. Первое время даже с нетерпением – ну когда уже начнут драться за мой талант?
Не начали. Ни драться, ни звонить.
То ли время было действительно неудачное, то ли шеф позаботился, чтобы в кулуарах про меня шептали что-то вроде: «С ним лучше не связываться, он там… того… зазвездился». А может, и то, и другое. А может, просто жизнь сказала: «Поиграли – и хватит».
В голове крутилась старая истина, которую я до этого повторял исключительно в шутку:
– Деньги есть – ты Пётр Петрович. Денег нет – пошёл вон отсюда.
Теперь это была не шутка. Это была инструкция.
Вчерашние коллеги – ну, те, что раньше предлагали пообедать, посоветоваться, поплакать в жилетку, – внезапно стали недоступны. Все ушли в дела, в командировки, в «я сейчас не могу говорить». А особенно – в молчание.
Коллеги, которые ещё недавно заглядывали в мой кабинет как в аптеку («Алексей Рудольфович, помогите одну проблемку разрулить…»), теперь при встрече ловко прятались за колоннами, словно я был чумным.
Сбережения начали таять. Причём не по графику, то одно, то другое. Пришлось распродать кое-что из имущества, потом занять у тёщи.
И вот однажды – звонок.
Аня. Моя дочь. Только-только закончила юрфак, устроилась помощником. Радуется, говорит быстро:
– Папочка, у меня аванс! Хочешь, я переведу тебе тысячу на бензин?
Я тогда еле сдержал ком. Он был не только в горле – он был во всём.
Потому что с одной стороны – моя дочь зарабатывает 15 тысяч и хочет заправить мой Land Rover.
А с другой – моя дочь взрослая, добрая и у неё, оказывается, есть плечо, на которое можно опереться, если ты, папа, внезапно оказался в статусе «безработный на высокой посадке».
Вот тогда я и понял. Нет, не просто понял – почувствовал. Как будто стою на открытом пространстве, без куртки, без шапки, без каких-либо шансов укрыться. Ветер пронизывает до самых костей. Мокрый снег вперемешку с ледяным дождём шлёпает по щекам. Ты не болеешь – ты просто мёрзнешь жизнью. И ни одного козырька, ни одного подъезда, ни одного знакомого окна.
Только ты. И эта зябкая мысль:
«А где, простите, крыша?»
До боли хотелось тепла, уюта, хотя бы пледа – но ничего этого не было.
Это ощущение – когда ты стоишь на ветру, словно без кожи, и весь мир проходит мимо, не замечая, – вернулось. Вернулось аккуратно, пунктуально, без опоздания – как вежливый кошмар. На этот раз оно пришло вместе с «Орифлеймом».
Ехал я туда, между прочим, воодушевлённым. Серьёзно. Даже в наглаженной с утра рубашке. А потом открыл дверь офиса и понял, что вместо кабинета – склад коробок. Вместо секретарши – две милые девушки в ярких жилетках, а «индивидуальное предложение» – это продавать крем для рук в соседнем ТЦ.
– Извините, – говорю им, стараясь не терять лицо, – вы… вы вообще читали моё резюме?
– Конечно! – просияли они. – Вы идеально нам подходите!
Тут я мысленно присел.
То есть не директором, не куратором, не хотя бы координатором по связям – а продавцом. Тем самым, кого в прежние времена, ещё в бытность мою начальственной единицей, я деликатно просил вывести из холла. Через охрану. Чтобы «не мешали трудовому процессу». И вот теперь – та же самая роль, только теперь я в жилетке.