С этим запахом – будто вдыхая его по-настоящему – я оказался снова в детстве. Перед глазами всплыл большой Ижевский пруд. Порой нам казалось, что вдалеке маячат мачты кораблей и нам с друзьями срочно надо туда – на абордаж, в юнги, в приключения.
– Лёш, погнали за ракушками? – говорил Сашка, напяливая на плечо свой старый рюкзак.
– Ага. У мамы стрельну тридцать копеек, – отвечал я.
Этого хватало на катер туда-обратно. Маленький речной теплоход, пахнущий мазутом, отвозил нас на другой берег. Там начинался сосновый бор, густой и живой, как на картинах Шишкина. Мы строили шалаш, обложенный смолистыми ветками, и устраивали «экспедиционный лагерь».
Сначала шли за ракушками. Снимали кеды, закатывали штанины и бродили по кромке воды, где песок ещё держал тепло, а волны обнимали щиколотки. Волны приносили ракушки к берегу, оставляли в песке, чуть припорошив. Это были беззубки – угольно-чёрные, с тонкими золотыми прожилками, гладкие, как будто их кто-то натёр до блеска. Мы искали их ногами, вслепую, будто играли в лотерею. Каждый шаг – билет, каждая находка – выигрыш.
– Смотри, целых три! – кричал Серёга, весь мокрый по колено. – Может, с жемчужинами?
Жемчужин, конечно, не было. Но внутри – мясо. Нежное, чуть солоноватое. Особенно вкусное, если его поджарить. Мы клали ракушки прямо на угли, они тихо потрескивали и раскрывались, как живые. Щепкой выковыривали то, что было внутри, нанизывали на прутики, будто шашлычки, и жарили. Без соли, без специй – и всё равно это был пир. Нет, не гастрономический – настоящий, пацанский, первобытный. И, ей-богу, никакой лобстер с грибами рядом не стоял.
Потом брали марлю и шли ловить рыбу. Рыбёшка была мелкая, с палец, а если фарт – с два. Ловили молча, сосредоточенно, будто проводили важную операцию. Жарили на тех же углях. Хрустели жареной чешуёй, запивали водой из фляжки и закусывали сухарём из чёрного хлеба. Хруст стоял такой, что на том берегу было слышно.
Потом ложились на песок – горячий, как сковорода, на которой только что жарили ту самую рыбёшку, и вели себя вполне достойно: молчали. Всё, что следовало сказать миру, уже было сказано хрустом жареной чешуи. Оставалось только смотреть вверх, на облака, подозрительно похожие на драные подушки, и ждать, когда на горизонте появится дирижабль с надписью «счастье». Он, правда, не появлялся, но никто особенно не расстраивался.
Так выглядел идеальный день советского ребёнка: голоден – поел, устал – лёг, думает – значит, жив.
Но если и существовало в природе нечто, превосходящее по степени блаженства рыбку на прутике, так это Новый год. Потому что именно тогда происходило главное: тебе вручали Подарок. Внутри – волшебство. Один мандарин (всегда слегка помятый, но ароматный), несколько карамелек, ирисок и конфет с громкими именами вроде «Мишка на Севере», «Красная Шапочка» и «Белочка».
Распаковка происходила с серьёзностью, достойной археологических раскопок. Я усаживался на диван, делал лицо сосредоточенного знатока и, затаив дыхание, начинал сортировку: ириски и барбариски – в сторону оперативного поедания, шоколад – в зону стратегических запасов. Зефир в шоколаде хранился дольше всех, как символ роскоши и терпения. Никогда не ел его первым, чтобы не показать слабость характера.