Иногда мне казалось, что в те годы кухня была не просто местом, где готовят еду, – это был целый исследовательский институт с экспериментальной лабораторией, а я в нём – юный кулинарный Менделеев.
Однажды мы с ребятами набрали в соседском огороде целый карман крыжовника. Он, кстати, был кислый – такой, что сводило щёки. Но я не растерялся: пришёл домой и решил превратить добычу в варенье. Обжарил ягоды с сахаром – причём с разбавленным, потому что полный стакан был в дефиците. Главное – не спалил сковороду. В результате вышла такая янтарная кисло-сладкая карамель, что даже мама была потрясена. Она записала мой рецепт в свою заветную тетрадь, куда обычно клеила вырезки из «Работницы» и «Крестьянки». Так я впервые попал в категорию «народных талантов» в собственной семье.
А через несколько дней случилось событие, которого ждали с волнением, сравнимым разве что с приездом самой Аллы Борисовны: в город приехал польский луна-парк. Мы с пацанами сбились в организованную наблюдательную группу и целыми днями паслись на площади, где рабочие монтировали аттракционы и расставляли киоски. Всё сверкало, мигало и пахло – в первую очередь сахарной ватой, жареными орешками и жарким летом.
Но главным сокровищем были не карусели. Главным были они – жвачки «Лёлек и Болек». С комиксом! На одной стороне – Лёлек стреляет в воздух, на другой – Болек ловит яблоко в ковбойскую шляпу. Каждый квадрат этой жвачки был маленьким заграничным паспортом.
Через пару дней после открытия парка ко мне в дверь позвонил Сашка. Вид у приятеля был такой, как будто он лично взял Берлин.
– Лёха, смотри, что я купил!!! – крикнул он с порога, показывая ладонь. Там, как реликвия, лежала жвачка. Красная, с синей окантовкой. Идеальная.
– О, почём? Дай попробовать! – Я рефлекторно протянул руку.
Сашка тут же спрятал сокровище за спину:
– Хитрый! Я за ней три часа стоял! 40 копеек отдал! Хочешь – покупай за полтора рубля!
Полтора рубля! За резинку! У меня таких денег и на день рождения не бывало. Просить у родителей – всё равно что просить спутник связи на балкон повесить.
Сашка ушёл торговать дальше, а я остался глотать слюну и завидовать. Он в итоге продал четыре пластинки по 40 копеек, пятую оставил себе и потом с важным видом выдувал пузыри в каждом дворе – как будто в них был не воздух, а мечты всех советских детей.
А мы… мы жевали гудрон.
Нет, это не метафора. Это был настоящий строительный гудрон. Жаркий, мягкий, пахнущий асфальтом и детским безрассудством. Мы откалывали куски на стройке, разогревали на солнце и жевали. Горький, вязкий, но зато можно было представить, что это польская резинка с яблочным вкусом.
Чёрные, липкие, с прилипшим к зубам гудроном и без тени сомнения в глазах. Потому что – что такое лёгкое асфальтовое отравление по сравнению с ощущением, будто ты жуёшь настоящую импортную жвачку, как в кино? Да это просто плата за роскошь.
Прошли годы. Многое утратило ценность: марки из «Золотой коллекции», фантики от «Каракума», самодельные рогатки. Но один навык остался со мной навсегда – умение превращать любую еду в деликатес, как каша из топора.
Эта способность пригодилась мне гораздо позже – в суровом антураже военной учебки в Переславле-Залесском. Войска связи, ранняя зима, кухня, пахнущая одновременно варёным мясом, сырой картошкой и безысходностью.
Сержанты ели быстро и шумно, как будто спешили укусить кого-то ещё. А потом, не дожидаясь, когда рота доест свой жиденький суп, резко кричали:
– Рота, встать, выходи строиться!
Есть мы, разумеется, не успевали. Но народная смекалка не дремала. Самые дальновидные наталкивали в карманы куски хлеба, как в последний раз. Хлеб постепенно превращался в сухари, а сухари – в валюту.
По субботам нас, как культурных людей, водили на киносеансы. В тёмном зале, где вместо попкорна шуршали шинельные рукава, мы смотрели бесконечную сагу «Освобождение».
– Алексеев! – раздавался шёпот сквозь ряды. – У тебя осталось?
Я, не отрывая взгляда от танкового наступления, передавал Саньке два сухарика. Он принимал их с благоговением, как будто это были не хлебные остатки, а ключи от сейфа.