Он молча наблюдал за процессом, попеременно поглядывая на стоящих подле него родственников. Несомненно он немного побаивался, ведь стояли они практически вплотную. А чего, собственно, побаивался? Все просто: кораблики уже не являлись буксирами, которые при возможности могли толкать огромный корабль своим носом, а являлись полноценными судами, пусть и в некотором смысле вспомогательными. Что если он навредит им, нечаянно сойдя с места, совсем как Нью-Йорк сегодняшним днем?
Все же Титаник быстро успокоил себя фактом, что эти самые помощники уже давно служат во благо судам и знают, что делать при любом казусе. Все-таки определенный опыт и время сыграли им на руку. А вот сам пароход, к сожалению, сталкивался с подобным впервые, потому и искренне переживал, хотя это вовсе того не стоило.
И вот уже проходит достаточно времени, а посадка все никак не завершается. Лайнер, дабы не было так скучно и страшно, решил вновь заговорить, на этот раз уже с совершенно иной идеей:
– Знаете, Вы, сэр Номадик, говорили про неких прочих. Есть у меня одна мысль, касаемая тех самых личностей… Касаемая, вернее сказать, подавления гордыни в этих самых особах. Не знаю, как правильнее об этом доложить и стоит ли оно того… Вот скажите мне, – попросил он сразу обоих, – хотели бы вы услышать мой грандиозный замысел? Или мне не стоит зазря разглагольствовать, понимая, что идея эта слишком невразумительна?
– Говорите, мы во внимании, – согласился Номадик.
– Что ж, это может прозвучать не так хорошо, как мне хотелось бы, – начал свое высказывание Титаник, – но сообщить об этом и попросить поддержки хотелось бы. Есть у меня одна практичная особа, которая подвергается жесткости и неуважению со стороны знатных родственников, и ей, как вы полагаете, в сей момент нужна хоть какая-то помощь. Ну а что я мог предпринять? У меня не нашлось прочих вариантов, кроме как поставить себя во внимание. Если я, забрав дорогую награду или просто продемонстрировав свои положительные качества, смогу встать выше тех самых гордых личностей, то, соответственно, возьму кораблик под свою ответственность. Только когда мне доведется – а я уверен, что мне доведется – стать главным правителем Атлантики, те особы прекратят свою коварную деятельность и не станут трогать ни вас, ни ее, ни прочих. Они поймут, что такое настоящая правда и что такое истина, только оказавшись на ступени ниже. Понятна ли моя мысль?
– Я верю в Вас и в Вашу авантюру, – ответил Номадик. – Конечно, прошу извинить, Вы построили весьма трудный план, но для такого великого корабля, как Вы, этот план покажется Вам ничем иным как дорогой без препятствий.
– Ну а я, простите, не могу поверить в Вас, – вдруг заговорил Траффик, стоящий подле кормы парохода. – Такова гонка ни к чему хорошему не приведет, это точно! Слишком уж тяжелый план, Номадик прав. К тому же, я понимаю, о какой награде идет речь, и знаю, что члены нашей организации за ней никак не стремятся. Компания не расчитывала построить лайнер, который бы соревновался за право встать на первую ступень, как Вы и сказали. Суда компании отличаются весомыми габаритами и не имеют при себе приспособлений, способных вызвать и развить высокую скорость. Уж извините, никогда не соглашусь с Вашим мнением, господин!
Номадик поглядел на брата таким острым взглядом, которым мог глядеть только наемный убийца. Ему явно не понравился тон Траффика и его мнение по поводу сложившейся ситуации. Все-таки Номадик знал, с кем они имеют честь разговаривать и понимал, что любое неправильное слово может осквернить Титаник и его честь. Но вот сам Титаник, как бы не были колючи слова Траффика, все же постарался найти компромисс:
– Вы можете быть правы, сэр. Но все ли так однозначно? Из плана может получиться что угодно, начиная от выигрыша и завершая прогрышем. Мы не можем предугадать того, что может произойти. Но поверьте мне на слово, я сделаю все возможное, чтобы продемонстрировать господам свою уникальность! Не сомневайтесь, сэр Траффик. У меня есть определенные возможности, что помогут мне так или иначе осуществить замысел.