Антон Суслов
Обратная диагональ
Пролог
Вот как это обычно бывает.
Сначала ты просто живёшь. Ешь, спишь, ходишь на работу, ссоришься с близкими, миришься, строишь планы. Иногда смотришь в потолок перед сном и думаешь: «За что мне это всё?» Не потому что плохо, а просто так – спрашивается само.
Потом ты замечаешь, что некоторые сны повторяются. Не целиком, а кусками. Один и тот же коридор. Одна и та же фраза, которую кто-то говорит за стеной, но слов не разобрать. Одно и то же чувство – будто опаздываешь, но не поймёшь куда.
Ты говоришь себе: это просто память так работает.
Проходит время. Ты уже не уверен, где проснулся сегодня утром – там или здесь. Кто-то из знакомых говорит тебе: «Слушай, мне странный сон приснился. Там был ты…» – и обрывает фразу, потому что не может объяснить.
Ты хочешь спросить: «А что я делал?» – но почему-то боишься ответа.
А потом однажды ты просыпаешься среди ночи и точно знаешь: то, что ты считал сном, – не сон. А то, что считал явью…
Только, это уже чья-то история. Не твоя. Пока не твоя.
Когда хочешь острых ощущений – всегда ступаешь на грань. Когда хочешь покоя – уходишь от всего. А когда сомневаешься… когда сомневаешься – всё время что-то ищешь, что-то ускользающее. И когда вот-вот готов уже найти, вдруг всё становится ясно.
Впрочем, обо всём по порядку.
Скамейка запасных
«Когда просыпаешься, мир не исчезает. Он просто перестаёт тебя видеть.»
У Лиды было тридцать кукол.
Это много, если подумать. Целое кукольное население маленького города. Они сидели на полках, лежали в коробках, выглядывали из-под кровати – у каждой было своё место, своё имя, свой характер, который придумывала Лида. Или не придумывала. С куклами ведь никогда не знаешь наверняка.
Родственники дарили их на каждый праздник. На день рождения – куклу. На Новый год – куклу. На Восьмое марта – опять куклу. Бабушка говорила: «Девочка должна учиться быть мамой». Папа пожимал плечами: «Нравится ей – пусть играет». Мама молчала и иногда подолгу смотрела, как Лида сидит в углу комнаты и разговаривает с ними шёпотом.
Сегодня Лида собирала на работу куклу-маму.
Не ту, которую ей подарили вчера (та ещё пахла магазином и стояла особняком, присматриваясь). И не ту, с оторванной рукой, которую Лида жалела больше всех. А ту, самую главную, которую она называла просто «Мама». У неё были тёмные волосы из настоящих волос и закрывающиеся глаза. Когда кукла ложилась спать, глаза закрывались, и становилось немного страшно – будто она умирала до утра.
Лида надела на куклу синее платье в горошек. Критически осмотрела. Сняла. Надела красное. Снова сняла. Оставила в белом, потому что белое – это для работы, так мама говорила.
– Ты наденешь белое, – объясняла Лида кукле. – И возьмёшь сумочку. В сумочку положишь ключи и помаду. Ключи, чтобы открыть дверь, а помаду – чтобы красивой быть. Хотя ты и так красивая.
Кукла молчала. Куклы вообще редко разговаривают, когда их не просят.
Лида усадила её в машину.
Машиной служила старая мамина кастрюля, которую Лида утащила с кухни ещё неделю назад и так и не отдала. Кастрюля была большая, эмалированная, с синими цветочками по бокам. Кукла помещалась в ней ровно – как в настоящем автомобиле, только без крыши. Но для машины крыша необязательно. У папиной машины, например, крыша есть, а у дяди Колиной – нету, он называл её «кабриолет». Лида не совсем понимала, что такое кабриолет, но звучало красиво.
– Ты поедешь на кабриолете, – сказала Лида кукле. – Потому что ты важная.
– Пока, мамочка, – сказала Лида. – Приходи скорее с работы. Я буду скучать.
И подтолкнула кастрюлю.
Кастрюля проехала по ковру, объехала диван, нырнула под кровать и застряла между коробкой с конструктором и старым Лидиным тапком, который она потеряла ещё в прошлом месяце.
Лида заглянула под кровать.
– Ну вот, – вздохнула она. – Опять пробка.