Новая всё ещё присматривалась. Кукла-мама спала с закрытыми глазами – наездилась за сегодня. А та, с оторванной рукой, просто смотрела в окно. Она всегда смотрела. У неё не закрывались глаза.
Внизу, под фонарём, уже никого не было. Женщина в белом пальто ушла. Или её там никогда не было.
Кукла с оторванной рукой смотрела на пустую скамейку и, кажется, о чём-то думала. Хотя куклы не думают. Это просто игра.
Где-то далеко, в другом городе, а может быть, в другом времени, мужчина проснулся и сел на кровати.
Было темно. За окном шумел дождь. Он протянул руку, чтобы включить лампу, и замер.
Рука была на месте.
Он смотрел на неё долго, не дыша. Потом пошевелил пальцами. Пальцы послушались. Сжал в кулак – кулак сжался. Провёл ладонью по лицу – ладонь была тёплая, живая.
Он не помнил, когда в последний раз видел эту руку. Не помнил, когда она исчезла. Не помнил, как привыкал жить без неё. Всё, что было до этой секунды, – сон, тяжёлый и длинный, из которого он только что вынырнул.
Он включил лампу. Комната была чужая, но он почему-то знал, где лежат его вещи, где дверь, где окно. Встал, подошёл к стеклу. За окном – дождь, фонарь, скамейка. На скамейке – никого.
Он посмотрел на свою руку. Правую. Которая была.
И вдруг подумал: если она есть, значит, всё остальное – тоже есть? Значит, можно жить сначала?
Он не знал, что ответить. Он вообще ничего не знал. Только чувствовал, что внутри – холодно и пусто, как в комнате, где только что перестали играть.
Где-то на седьмом этаже, в другом городе, в другом времени, маленькая девочка уже спала. А на подоконнике сидела кукла с оторванной рукой и смотрела в дождь.
Она видела всё.
Скамейка стояла под фонарём сколько она себя помнила. А помнила она много.
На ней сидели влюблённые, которые потом расходились и больше не встречались. Сидели старики, которые выходили подышать перед сном. Сидели женщины с колясками, пока дети спали. Сидели пьяные, которые никуда не спешили. Сидели те, кому некуда было идти.
Скамейка не выбирала. Она просто стояла.
В тот вечер на ней никто не сидел. Фонарь мигал – старая лампочка, давно пора менять. Дождь моросил, мелкий, противный, октябрьский. Скамейка мокла и думала о том, что дереву, из которого её сделали, раньше было лучше. Дерево хотя бы чувствовало корни. А у неё – только четыре ножки, врытые в асфальт.
Потом пришла женщина.
Она села на самый край, достала сигарету, долго щёлкала зажигалкой – ветер задувал. Наконец прикурила, глубоко затянулась и посмотрела вверх, на окна. Ей показалось, что в окне на седьмом этаже кто-то махнул рукой. Или не показалось.
Скамейка знала этот взгляд. Так смотрят, когда ждут. Или когда прощаются.
Женщина была в белом пальто, уже мокром на плечах. Волосы прилипли к вискам. Лицо спокойное, даже слишком, как будто всё уже решено.
– Долго ты здесь сидишь? – спросил кто-то.
Скамейка не сразу поняла, что вопрос не к ней. Женщина тоже не сразу поняла – оглянулась.
Рядом стоял мужчина. Лет сорока, в тёмной куртке, руки в карманах. Тоже смотрел на окна.
– А ты кто? – спросила женщина.
– Никто, – сказал мужчина. – Просто тоже смотрю.
– На что?
– На седьмой этаж. Там девочка. Всё время машет. А я никак не пойму – мне или просто так.
Женщина посмотрела на него внимательнее.