Она достала кастрюлю, поправила кукле платье, которое задралось, и поставила её на подоконник.
– Ладно, – сказала Лида. – Работа отменяется. Будем дома сидеть.
Она посадила рядом с куклой-мамой ещё двух – ту, что с оторванной рукой, и новую, которая всё ещё присматривалась. Получилось тесно, но ничего. В тесноте, да не в обиде. Бабушка так говорит.
За окном темнело. В соседней квартире заиграла музыка, кто-то громко разговаривал, то ли ссорились, то ли мирились – не разобрать. Лида прижалась лбом к стеклу и посмотрела вниз, во двор. Там горел одинокий фонарь, под ним стояла скамейка, на скамейке сидела женщина в белом пальто и курила. Долго сидела. Смотрела куда-то вверх.
Лида помахала ей. Женщина не ответила.
– Наверное, тоже с работы, – сказала Лида куклам. – Устала.
Куклы молчали. Но Лида знала: они всё видят. Они всегда всё видят. Просто не говорят.
Потому что если куклы начнут говорить – это уже будет не игра, а что-то другое. А другого Лида пока не хотела.
Она только хотела, чтобы мама приходила с работы пораньше. Настоящая мама. Которая сейчас была где-то там, за окном, в большом городе, в большой жизни, о которой Лида ничего не знала.
– Приходи скорее, – шепнула Лида в стекло.
И ей показалось, что женщина в белом пальто под фонарём подняла голову и посмотрела прямо на неё.
Но, может быть, показалось.
Она вышла из дома в семь пятнадцать.
Лида в это время уже сидела на полу в своей комнате и завязывала бантики кукле-маме. Белое платье в горошек. Кастрюля-кабриолет. «Пока, мамочка, приходи скорее».
Мама ничего этого не знала. Она стояла у лифта и думала о том, что забыла выключить утюг. Или не забыла? Выключила, точно выключила. Или только проверила? Она нажала кнопку вызова ещё раз, хотя та уже горела.
Лифт приехал пустой, с зеркалами в царапинах. Мама вошла, посмотрела на себя: под глазами синее, волосы собраны наспех, пальто белое, но уже немного помятое – вчера в автобусе прижали. Ничего, сегодня получится, сегодня она успеет, сегодня всё будет хорошо. Она так думала каждое утро.
Машина стояла во дворе, серая, облепленная мокрыми листьями. Осень в этом году пришла рано. Мама села, завела двигатель, включила дворники. Листья поползли по стеклу, оставляя мокрые следы.
Она выехала со двора и на секунду подняла голову. На седьмом этаже горел свет. В окне кто-то стоял – маленькая фигурка, прижавшаяся лбом к стеклу. Мама не могла разглядеть лица, но знала: это Лида. Лида всегда смотрит, когда она уезжает. И всегда машет.
Мама помахала в ответ. Хотя из машины, наверное, не видно.
Потом она нажала на газ и выехала на проспект.
Дорога была длинная. Через весь город, через мост, через пробку у торгового центра, через ещё одну пробку у светофора, который всегда ломается по утрам. Мама ехала и думала о разном. О том, что надо забрать пальто из химчистки. О том, что у Лиды, кажется, температура вчера была? Нет, показалось. Просто устала после школы.
Она включила радио. Там говорили о погоде. Обещали дождь.
– Как будто без них не видно, – сказала мама вслух.
Она часто говорила вслух, когда была одна в машине. Это не считалось.
На мосту она притормозила – впереди мигали аварийкой. Кто-то встал прямо в левом ряду, хотя на мосту нельзя останавливаться. Мама вырулила правее и, проезжая мимо, посмотрела: женщина в белом пальто стояла у открытой дверцы и смотрела на воду. Просто смотрела. Лицо спокойное, руки опущены.
Мама хотела остановиться, спросить, нужна ли помощь. Но сзади уже сигналили, и она поехала дальше. Только в зеркало заднего вида ещё долго видела белую фигуру на фоне серой воды.
Странно, но впереди была работа, отчёт, совещание в одиннадцать, обед наспех, вечером забрать Лиду из кружка, потом ужин, потом уложить спать, потом посидеть на кухне с чаем и ни о чём не думать.
Потом завтра снова.
Она въехала на парковку, заглушила двигатель и несколько секунд сидела неподвижно, глядя перед собой. Потом взяла сумку, вышла и захлопнула дверцу.
На подоконнике в пустой комнате сидели три куклы.