— Привет, — он помахал рукой. — Ты злишься?
— Почему? Потому что ты не носишь обувь? Мне всё равно.
— Никого это не волнует, кроме моей матери — ей нравится указывать мне, что делать.
— Это то, что делают матери. И почему? Потому что она любит тебя.
—
— Ну, вот так сказал бы это
Он закатил глаза.
— А как бы это сказал настоящий мексиканец? И не то чтобы ты им был.
— Мы уже обсуждали это раньше, не так ли?
— Мы всегда будем возвращаться к этой теме, потому что мы живём в этой теме. Гребаная ничейная земля американской идентичности.
— Ну, мы же американцы. Я имею в виду, ты совсем не похож на мексиканца.
— И ты. Но это тоже не делает тебя более мексиканцем. У нас обоих выдающиеся фамилии и имена, которые означают, что некоторые люди никогда не будут считать нас настоящими американцами.
— Ну, а кто хочет ими быть?
— Я с тобой в этом, детка, — Он вроде как улыбнулся.
— Ты пробуешь это, эту штуку с — детка?
— Я пытался вставить это в разговор, чтобы, ты знаешь, чтобы ты не заметил.
— Я заметил, — не то чтобы я закатил глаза. Просто одарил его таким взглядом, который говорил, что я закатываю глаза.
— А ты что думаешь?
— Я имею в виду, я ребёнок, — сказал я, — но —
— Просто потому, что ты — детка, это не значит, что ты должен быть дерзким. — У него был такой тон, когда он был удивлен, но также и раздражён. — Итак, — детка тебе не подходит. Как я должен тебя называть?
— Как насчёт Ари?
— Как насчёт
— О, черт возьми, нет.
— Как насчёт —
— Лучше, но это то, что моя мама говорит моему отцу.
— Да, то же самое с моей мамой.
— Мы действительно хотим звучать как наши матери?
— О, черт возьми, нет, — сказал Данте. Мне нравилось, что он принёс столько смеха в то, что когда-то было жизнью жалкого меланхоличного мальчика, каковым я раньше был. И я хотел поцеловать его.
— Знаешь, Ари, мы облажались.
— Да, мы облажались.