Голова Виктора закружилась. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, оставляя его ледяным. Мама… нет… этого не может быть. Это ошибка. Он не мог поверить, не мог принять.
– Виктор… я понимаю, это ужасно. Я очень сожалею, – Кирилл Михайлович смотрел на него с какой-то новой, непривычной жалостью. – Конечно, о работе можешь не беспокоиться. Бери столько времени, сколько нужно. Аглая… она справится с текущими делами. Я сам найду кого-нибудь на твое место пока.
– Можно… я возьму отгул на два дня? – с чувством безысходности спросил Виктор.
– Да, конечно, можешь прямо щас пойти, – легко улыбаясь, ответил босс.
Виктор поднялся. Ему казалось, что он не чувствует своих ног. Слова босса доносились до него, как сквозь толщу воды. Бледный, как полотно, с остановившимся взглядом, он молча кивнул и, не проронив больше ни слова, вышел из кабинета босса. Оглушенный, раздавленный невыносимой, внезапной трагедией, которая в одночасье перечеркнула все его планы, все его будущее. Добравшись до своего рабочего места, он рухнул на стул, сгорбившись, словно под непосильной ношей, и просто уставился в одну точку на мониторе, не видя ничего.
Аглая сразу заметила неладное. Ее сердце сжалось от тревоги, когда она увидела его – обычно собранного и энергичного Виктора – таким потерянным. Она подошла ближе, ее голос был мягким и обеспокоенным:
– Витя, что случилось? Ты… ты какой-то сам не свой.
Голос Виктора прозвучал глухо, почти шепотом, словно каждое слово давалось ему с невыносимым трудом. Он поднял на нее глаза, полные невыплаканных слез и бесконечной боли:
– Мама… моей мамы больше нет.
Аглая ахнула, рука непроизвольно прикрыла рот. Сочувствие наполнило ее глаза, и она опустилась на корточки рядом с его стулом, желая быть ближе, поддержать:
– О, Витя, мой дорогой… как же это ужасно… я так тебе сочувствую, – прошептала она, пытаясь найти нужные слова, но их было недостаточно.
Но внимание Аглаи, ее искреннее сочувствие, казалось, не достигали его сознания, утонувшего в бескрайнем океане горя. Ему было все равно на ее слова, на ее присутствие; он был полностью поглощен своим невыносимым горем. Сама Аглая, напротив, каждой клеточкой ощущала его боль, пропуская ее через себя, и слезы наворачивались на глаза от того, как сильно она переживала за него.
Через несколько минут Виктор выдохнул, словно собираясь с последними силами:
– Я… мне нужно забрать кое-какие вещи и идти домой. Я взял отгул, – пробормотал он, пытаясь подняться.
– Конечно, Витя. Я помогу тебе, – тут же отозвалась Аглая.
Она поднялась, молча подошла к его столу, собрала нужные бумаги, личные вещи, положила их в его портфель. Затем, взяв его под руку, словно ведя ребенка, она проводила его сквозь притихший офис до самого выхода.
Перед тем как шагнуть за порог, Виктор остановился. Его взгляд, все еще мутный от слез, немного прояснился.
– Спасибо, Аглая… за сопереживание, – его голос был едва слышен, но в нем прозвучала нотка искренней благодарности.
Слова благодарности, словно ключ, открыли шлюзы ее переживаний. Аглая шагнула к нему, крепко обняла, стремясь передать всю свою поддержку, всю свою боль за него. И тут же, повинуясь внезапному порыву, или быть может, глубокому чувству, которое она хранила, Аглая мягко поцеловала его. Поцелуй был нежным, но уверенным, полным скрытой надежды и отчаяния.
Для Виктора этот поцелуй был совершенной неожиданностью. В его глазах мелькнули удивление, смешанное с глубокой скорбью, словно он на мгновение забыл о своем горе, а потом вновь погрузился в него с новой силой. Он молча, словно оцепенев, отстранился, его лицо оставалось выражением глубочайшей печали, к которой теперь примешалось легкое недоумение. Не сказав ни слова, он повернулся и ушел прочь, его спина ссутулилась под невидимым грузом.
Аглая осталась стоять у входа, глядя ему вслед, пока его силуэт не растворился в начинающихся сумерках. В ее сердце бушевала буря невысказанных слов и желаний. Она хотела не просто сочувствовать, она хотела
Виктор шёл. Нет, не шёл – он полз, волочил ноги по осеннему асфальту, словно каждый следующий шаг требовал неимоверных усилий, вытягивая из него последние остатки жизненных сил. Мир вокруг был серым и размытым, как акварельный рисунок, по которому прошлись мокрым пальцем. Звуки города – далёкий гул машин, редкий смех прохожих, шелест сухих листьев – доносились до него словно через толщу воды, приглушённые и нереальные. Внутри же, в его собственной вселенной, царила оглушительная тишина, прерываемая лишь стуком собственного сердца, которое, казалось, превратилось в тяжёлый, холодный камень, давящий на рёбра, угрожая проломить их насквозь.