Матери нет. Этой фразы, этой безжалостной констатации, не было места в его голове, она отказывалась там умещаться, ломая привычную картину мира. Как "нет"? Ведь ещё недавно они виделись, она смеялась. А теперь пустота. Огромная, зияющая воронка посреди его жизни, которая поглотила всё тепло, свет и смысл. Боль была не просто физической – она пронзала каждую клетку, каждую нить его существа, оставляя после себя лишь оцепенение и отчаяние. Нестерпимо жгло в груди, горло сдавило таким тугим узлом, что дышать становилось почти невозможно, а глаза горели, но слёзы не шли, застыв где-то глубоко внутри, обжигая изнутри.
Он пытался вспомнить её лицо, но оно ускользало, словно старая фотография, выцветшая от времени, оставляя лишь фантомное ощущение её тепла, её запаха, её голоса. Этот голос, такой родной, теперь звучал только эхом в его памяти, и Виктор знал, что скоро и это эхо сотрётся, оставив лишь безмолвную боль.
И тогда, как удар под дых, приходила мысль об Эле. Его шестнадцатилетняя дочка, ещё полная подростковых мечтаний и планов, так ждала этой встречи. Как, как он скажет ей, что ее больше не будет? Что бабушкины объятия, её мудрые советы – всё это Эля никогда не познает вживую? Она ведь так мечтала о том, чтобы встретиться с ней.
Несправедливость этой потери для Эли казалась Виктору ещё более жгучей, чем его собственная боль. Он потерял мать, а Эля – шанс её обрести, шанс на тёплое, нежное знакомство, на создание своих собственных воспоминаний о бабушке, которые могли бы стать её опорой в будущем. Эля никогда не увидит, как светятся глаза бабушки, когда она рассказывает о своём детстве, не почувствует мягкости её натруженных рук, не услышит смех, который так походил на её собственный. Это был невосполнимый пробел, пустота, которую ничто не сможет заполнить.
Каждый шаг давался с трудом, ледяной ветер пробирал до костей, но Виктор не чувствовал холода – внутри него бушевала ледяная буря горя. Он шёл к дому, где его ждала Эля, не зная, какие слова найти, как собрать в кулак остатки своей воли, чтобы не сломаться перед ней. Ему придётся разбить хрустальный мир своей дочери на миллион осколков, из которых никогда уже не сложится образ живой, смеющейся бабушки. И эта мысль, эта неизбежность, была, возможно, самой острой, самой невыносимой болью в этой всеобъемлющей скорби.
Часть четвертая
Моя роль писалась дважды
Ключ повернулся в замке, и Виктор вошел в дом, окутанный непривычной тишиной середины дня. Заметив, что одной пары обуви и пальто его жены отсутствуют, он понял, что Кристину видимо вызвали на работу, чтобы заменить кого-нибудь на смене. Эля выскочила из своей комнаты, ее светлые локоны растрепались от движения, а на лице сияла улыбка.
– Пап, ты чего так рано? – весело спросила она, не скрывая удивления. – Небось, хочешь меня поскорее познакомить с бабушкой, да? Наконец-то! Я так ждала!
Но улыбка дочери разбилась о ледяную маску на лице Виктора. Его лицо было мрачным и бездушным, глаза, обычно полные отеческой любви и озорства, сейчас казались пустыми и потухшими. Медленно, будто неся невидимый, но непосильный груз, он повел Элю в гостиную. Тяжесть его шагов и молчание заполнили собой все пространство, предвещая нечто недоброе. Эля почувствовала, как внутри у нее что-то сжалось, предвкушение знакомства сменилось холодной тревогой.
Виктор тяжело опустился на диван, притягивая дочь к себе. Его голос был хриплым, ломающимся, каждое слово давалось с неимоверным трудом, как будто он выдавливал их из самого сердца.
– Эля, доченька… Бабушки больше нет, – прошептал он, и эти слова, произнесенные с такой болью, откликнулись в воздухе, разбивая надежды вдребезги. – Ты не сможешь с ней познакомиться.
Мир Эли, только что наполненный предвкушением и радостью, рухнул в одно мгновение. Слова отца будто физически ударили ее. Из ее глаз хлынули слезы, крупные и неудержимые, а лицо, мгновение назад сиявшее счастьем, исказилось от горя, отражая ту же тоску и безмерную печаль, что и на лице Виктора. Ее тело затряслось от рыданий, и она прижалась к отцу, пытаясь найти утешение в его объятиях.