Алёна испуганно опустилась на землю; в её глазах отчётливо читались страх и ужас, дыхание сбилось, губы подрагивали.
– Алёна? Ты боишься меня? – неуверенно спросила Эля, голос дрожал, но в нем уже слышалась стальная твердость.
Алёна, с сильной заикой и едва слышно, промямлила несколько слов:
– Ч… что с тобой? Ты… ты теперь такая? Ты… ты убила их?
Эля замерла и опустила взгляд на свои окровавленные руки. Пульс учащённо бился в висках; мир вокруг словно сузился до цвета металла и запаха мокрой земли. Сомнения и неуверенность нахлынули волной – сначала оглушающей, затем уступившей место холодной ясности. Осознание сделанного пришло сейчас, с тяжёлой ясностью: всё было не возвратимо. И вместе с этим осознанием пришло новое, бескомпромиссное призвание, тёплое и безжалостное одновременно – мысль, которая заговорила в ней тихим, неумолимым голосом: она должна покарать всех, и неважно, сколько будет пролито крови.
Мир вдруг стал предельно ясен и ещё мрачнее прежнего: линии действительности обрели смысл, нежели прежде казались блеклыми. Все прежние колебания отступили; страх, который ещё недавно сковывал её, растворился, как туман под солнцем, уступив место твёрдой решимости. В голове всплыли слова отца – короткие, будто выкованные – и обрели теперь новый смысл, точный и неумолимый. Элино дыхание стало ровным, а её глаза стали светиться ещё ярче.
Устремив взгляд на подругу, Эля широко улыбнулась, и улыбка эта была не тёплой – она раскрывала что‑то новое, холодное и решительное. Подойдя к Алёне, она наклонилась и тихо, почти ласково произнесла:
– Передай тёте Марго, что я больше не та милая девочка, что была раньше. И это я убила того парня в этом парке. Пусть все узнают: я – новое возмездие и кровавая справедливость, их всех настигнет… – она на мгновение приостановилась, развела руки, будто рисуя в воздухе образ себя для всех сразу, – пчёлка.
С этими словами Эля резко дернулась – едва заметный скачок, и она растворилась в тёмном коридоре деревьев так же внезапно и молниеносно, как появилась: тень, пробежавшая между стволов, и лес снова закрылся за ней. В её исчезновении было что‑то окончательное: шаг, от которого уже нельзя отступить.
Алёна осталась одна посреди поляны, разгребая ладонями траву и не в силах ни кричать, ни молчать. Сердце её колотилось, в ушах гулко звенело от увиденного, и разум путался между благодарностью и ужасом. Она поднялась на ноги, побледнела и, не откладывая, побежала к ближайшему патрулю.
Часть третья
Пробуждение роя
Ночь медленно отступала, уступая место бледному утру. В Брунхейте царили редкая, почти осязаемая тишина и постыдный покой – те самые, что приходят перед рассветом, когда город будто задерживает дыхание. Но в одной из палат свет тревоги не гас: Блэк остался бодрствовать. Он не спал – во сне не было ответов на вопросы, которые глодали его ум.
Мысли о дочери не давали ему покоя. Эля присутствовала в каждом его образе: в улыбке, в прикосновении рук, в воспоминаниях о её тонком, добром взгляде, который он так прочно удерживал в памяти. И вдруг прошлое и настоящее разошлись – взгляд, который он увидел недавно, был не тем. В нём мелькнуло нечто чуждое: хищный блеск, жажда, готовность вырваться наружу. Этот взгляд выбивал почву из‑под ног.
Блэка терзали тяжёлые, почти невозможные вопросы: неужели дочь унаследовала его безумие? Разве эти тёмные импульсы – его кровь, его тени – нашли отклик в ней? Беспокойство принимало причудливые формы: он представлял, как Эля может причинить вред другим или сама оказаться втянутой в насилие. Эти образы, как холодный ветер, пробегали по его коже.
Он метался по комнате, с одной стороны в сторону, словно пытаясь найти ответы в чертогах своего уже сломанного разума. Каждое мгновение рождало новые мысли: кто‑то ещё узнает, кто‑то осудит, кто‑то воспримет её иначе. Но ещё тяжелее была мысль о Регине. Что бы сказала её мать, если бы знала, что он не сумел уберечь дочь от этой тьмы?
Его размышления нарушил тихий, но настойчивый взгляд: через узкое окошко в двери палаты на него наблюдала медсестра. Она стояла в коридоре, слегка прислонившись плечом к косяку, и изучала его с той едва уловимой настойчивостью, будто пытаясь прочесть мысли.