На другом канале шли кадры из зала суда: репортаж о деле, которое все называли «делом кровавого мстителя». Камера показывала заседание; за кадром звучал голос адвоката, затем голос прокурора, и вдруг – голос, который Эля знала с детства, голос, который лежал в её памяти глубже любых видимых черт. Она узнала его не по лицу, а по интонации, по тем самым старым паузам и никогда не исправляемым акцентам. Эля поняла: это его голос. Она вспомнила отца.
Вместе с воспоминаниями пришла и растерянность: она не могла понять, почему теперь он выглядит иначе; почему его образ в кадре казался чужим и искажённым. Мысли путались, и в её голове возникало всё больше вопросов без ответов.
– Элечка, переключи, пожалуйста, – повторила Марго, но её голос стал отдалённым, как будто исходил из другого помещения. Эля слышала тётю, но не слушала: она сидела, вперившись взглядом в экран и в голос, который теперь означал так много и так мало одновременно.
Спустя многочисленные просьбы Марго не выдержала: взяв пульт у Эли, выключила телевизор. Эля лишь закрыла глаза; по её щекам потекли слёзы. Марго села рядом, обняла племянницу и спросила:
– Что случилось, Элечка?
Эля прижалась к тёте и, всхлипывая, ответила:
– Тётушка, это сделала она…
– Кто она, милая? Что сделала? – удивлённо переспросила Марго.
– Та, кто жила с моим папой… – прошептала Эля, – это из‑за неё всё…
Марго поняла, о ком идёт речь: о жене отца Эли, о её мачехе. Тётя крепко прижала племянницу к себе, целовала её в лоб и шептала утешения, стараясь вернуть ребёнку ощущение безопасности. Эля дрожала в объятиях, и её слова срывались на всхлипы: воспоминания, то и дело вырывавшиеся наружу, казались таким тяжёлым грузом, что девочка еле держалась на ногах.
Через некоторое время Эля попросила Марго отвести её к отцу. Марго, разумеется, была против: она знала правду – отец Эли обвинялся в кровавых преступлениях и считался опасным человеком. Но Эля уверяла, что он действовал ради мести, ради наказания тех, кто обидел её – и в её голосе звучала такая убеждённая, каменная уверенность, что Марго не сразу смогла на неё не откликнуться.
После нескольких умолённых просьб и долгих раздумий Марго всё же согласилась. Они собрались и отправились в психиатрическую лечебницу, где находился отец Эли: Марго взяла документы, пригрозила, что не допустит рискованных шагов, и вела племянницу под руку, настороженно оглядываясь по сторонам. По дороге Марго пыталась мягко переключить Элю на бытовые вещи, предлагала выпить тёплого чаю, но в глазах девочки всё ещё горел тот же напряжённый, отрешённый взгляд – взгляд человека, который только что столкнулся с чем‑то невообразимым.
Они приехали в психиатрическую лечебницу «Брунхейт». Там их встретил лечащий врач Блэк Уайта Михайлов Александр Рудольфович. По дороге к комнате свиданий он проинструктировал Элю, сказав, что ближе к стеклу чем на 2 метра не походить и стекло не трогать. Эля молча кивнула головой. Их провели в комнату для встреч с родственниками – небольшое, холодное помещение с толстым стеклом, за которым сидели сотрудники в форменной одежде. За столом, в смирительной рубашке и оковах, сидел Блэк Уайт; он устремил взгляд в пол и не шевелился, будто дожидаясь сигнала. Марго сжимала Элю за руку, не желая отпускать, но девочка отодвинулась и, собрав последние силы, сделала шаг вперёд. Она села на стул у стекла и, опуская руки на колени, тихо поздоровалась.
– Папа, – произнесла она почти шёпотом.
Он поднял голову. В тот же миг в его глазах вспыхнуло что‑то странное – не привычная эмоция, а некая искра, похожая на живой интерес. Хотя Блэк казался лишённым многих человеческих проявлений, радость при виде дочери была в нём явной по‑своему.
– Ты жива, моя крошка, – сказал он ровно, как будто подтверждал факт природе.
Разговор начался спокойно, но каждое его слово несло в себе тяжесть и неизбежность. Эля задавала вопросы коротко, стараясь не запутаться в себе самой.
– Ты убил их? – спросила она, и голос чуть дрогнул от напряжения.
– Я покарал тех, кто заставил тебя страдать, – ответил он. – Они получили то, чего заслуживали.