Каждый вечер для неё был балансом между выученным цинизмом и хрупкой надеждой. Она научилась быть незаметной, проглатывать стыд и не просить помощи у тех, кто мог только дать советы, а не деньги. Она боялась полиции и не доверяла случайным прохожим; она боялась знакомых, которые знали о ней больше, чем следовало. Внутри оставалось желание учиться – Милена записывала лекции на телефон, перечитывала конспекты в свете уличных фонарей и мечтала о том, чтобы однажды перестать стоять у обочины.
После ночи убийства всё изменилось: страх стал не только продуктом необходимости, но и личной опасностью. Видеть смерть чужими глазами, быть первой, кто увидел Блэк Уайта – это означало жить с постоянным ожиданием, что за поворотом может появиться тот самый светящихся взгляд. Ей приходилось прятать вздрагивание при каждом свете фар, зажигать ещё одну сигарету, чтобы заглушить тишину после шумного города. Сон ушёл; в снах возвращались те глаза, и она просыпалась с ощущением, что кто-то стоит у её кровати.
Но в Милене не всё было сломлено. В её сумке оставались дневник с планами и мелкие расчёты: как накопить на семестр, какие предметы учесть, к кому обратиться за помощью. Иногда, когда ночной ветер отбрасывал запах жареного хлеба с ближайшей булочной, она позволяла себе мысль о том, как восстанет над этим городом: поступит в институт, найдёт работу по специальности, снимет комнату, где не будет слышно чужих шагов. Эти мысли держали её на ногах сильнее любого угля в уличной пепельнице
В темноте Найтмера её переживания и надежды сплетались вместе: страх перед жёлтыми глазами, постоянное напряжение на улицах, и тихая, упрямая вера в то, что когда-нибудь можно будет уйти. Милена курила до конца, затушив окурок у бордюра, и шла дальше – не потому что была смелой, а потому что выбора у неё не было. Но где-то глубоко в ней жила мысль о новом начале, и эта мысль имела имя, которое она произносила шёпотом – институт, экзамены, диплом. Пока город требовал выживания, она собирала свои маленькие ресурсы и вела тихую борьбу за шанс стать тем, кем мечтала быть.
Милена шла в больницу не из любопытства, а под тяжестью беспокойства: тело внезапно подводило, тошнота и слабость давали о себе знать, а задержка месячных звучала в её голове как тревожный колокольчик. По пути ей казалось, что улицы сжались, шаги стали громче, а каждый знакомый фасад напоминал о том, что во взрослой жизни нет места для ошибок – только счета и обязательства. Она старалась идти ровно, прятая ладонью живот и держа в голове список возможных объяснений – от простого стресса до худшего варианта, который не хотелось проговаривать вслух.
Её постоянный врач – Ярослава Андреевна – она была для неё больше, чем просто врач. Это была женщина с тёплой улыбкой и мягким голосом, которая выслушивала дольше, чем требовал протокол, и не спешила записывать диагноз, пока не убедится, что пациентка поняла суть. Их знакомство уходило корнями в прошлое: врач училась с матерью Милены, знала семью по рассказам и однажды даже помогала в трудную минуту. Поэтому доверие к ней было естественным – Милена чувствовала, что здесь её не станут судить на первом же приёме. О том, что Милена подрабатывает по ночам, женщина не говорила её матери.
Когда Ярослава Андреевна отсмотрела девушку, Милена вышла из приёмного покоя с холодным листком бумаги в голове и пустотой в груди. Врач говорил спокойно, почти механически: «Ты беременна. Тебе не стоит продолжать прежнюю работу – это опасно для тебя и для ребёнка». Эта новость сильно шокировала девушку. Врач лишь сожалеюще посмотрела на неё и посоветовала ей идти домой отдохнуть.
Две минуты она стояла у выхода из больницы, чувствуя, как мир вокруг сужается до одной мысли – и в тот же миг во всем этом сузившемся мире проснулась привычная логика: «А как же платить за комнату? Как купить еду? Как заплатить за учёбу?» Ответы не приходили, приходило дрожание, которое она старалась скрыть даже от самой себя. Она зажала ладонью живот, как будто можно было прикрыть новость от мира, и пошла к знакомому клубу, где по ночам собирались те, кто знали её ближе всего.