Слова отца – «Порхай и жаль, как пчела» – звучали в её голове то мягко, то с шипением. Это была фраза, которую он произнёс в психушке, прежде чем её увели оттуда. Для Эли эти слова превратились в наставление от убийцы. Иногда она чувствовала, что в её жилах действительно живёт что‑то иное: не животное в прямом смысле, а первобытная сила, странное сочетание решимости и опасной отстранённости.
Телефонный звонок от подруги вырвал её из этого замкнутого круга. Голос на другом конце провода был солнечным и живым, как будто новый город был обещанием, а не местом, где память режет в грудь.
– Эль, привет! Я уже в городе, давай погуляем? – голос был лёгким и звонким, будто город казался ей обещанием.
Эля улыбнулась и на секунду забыла тревоги.
– Я бы с радостью, – отвечала она. – Но нужно спросить разрешение у тёти Марго. Я сейчас спрошу и перезвоню.
Разговор с тётей прошёл не сразу. Марго сначала отнеслась настороженно:
– Ты куда собралась одна, Эля? После всего… Мне кажется, лучше остаться дома несколько дней. Ты же знаешь, что я за тебя переживаю.
Эля говорила мягко, чтоб не заставлять тётю волноваться сильнее:
– Тётя, я понимаю. Но мне надо выйти, посмотреть на улицы, почувствовать, что жизнь продолжается. Это, может быть, поможет не застрять в темноте.
Марго замялась, затем согласилась, но её голос стал строгим и заботливым одновременно:
– Хорошо. Только при одном условии – ты берёшь телефон, не уходишь в опасные районы и сразу звонишь, если почувствуешь хоть малейшую тревогу. Беги, звони, кричи – что угодно, но не рискуй. И не гуляй одна поздно вечером.
Эля кивнула, хотя тетя не видела этого по телефону.
– Обещаю. Я буду осторожна. Спасибо, тётя.
Эля побежала в гардероб и стала думать, что же надеть. Открыв дверцу, она на секунду растерялась, затем её взгляд упал на запасенную ещё с лета связку вещей – полосатый жёлто‑чёрный топик и юбку. Ткань была тонкая, немного глянцевая, полосы – ровные, почти как рисунок на крыльях насекомого. Она вынула комплект, приложила к лицу ладонь, почувствовав знакомый запах стирального порошка и лёгкую примесь старых летних выходов – и решила не думать больше долго.
Она быстро переоделась: сначала топик, который облегал грудь и подчёркивал талию, потом юбку, сидевшую будто специально для неё. Чулки она натянула осторожно, ощущая на коже прохладу и лёгкое напряжение ткани; перчатки – гладкие, чуть прохладнее пальцев, добавили образу завершённости. Волосы собрала в два хвоста, плотно подпрыгнувшие и аккуратно перевязанные, – простая прическа, но в зеркале она выглядела иначе, чем обычно.
Подойдя к зеркалу, Эля задержала на себе взгляд. В отражении она увидела полосы, которые словно повторяли движение её сердца: жёлтый – всплеск света, чёрный – тёмная полоска её прошлого. Внутри что‑то щёлкнуло: она вспомнила тех пчёл, что витали в том мраке. В тот момент образ стал для неё не просто одеждой, а символом: в этих полосах она чувствовала себя такой же настойчивой и невозмутимой, как они. В зеркале появилась другая Эля – совершенно не такая как раньше, в которой не было уже ни капли страха.
Когда она вышла из дома, улицы казались другими: людской шум накрывал её легко и не давал возвращаться к тому, что было. У трамвайной остановки её уже ждала Алёна – с широкой улыбкой, сумкой и целым планом вечера: кофе, маленькая выставка в заброшенном кафе, долгие разговоры о книгах и о том, как не хочется застревать в прошлом. Алёна сразу подметила её вид:
– Ого, какая ты яркая сегодня! – воскликнула она, разглядывая полосатый наряд и ловя в голосе нотку восхищения и удивления.
Они шли по набережной, где в лужах светились фонари, и Алёна говорила ровными, отрывистыми фразами о мелочах: о новой выставке, о детях в парке, о запахе хлеба в соседнем доме. Эля внимательно слушала, но спустя время девушка стала чувствовать необъяснимое, то что заставляло её по-другому смотреть на всё иначе: она нервно оглядывалась, её дергало от каждого резкого звука и движения людей. Алёна это заметила:
– Ты в порядке? – спросила Алёна в один из таких моментов, глядя прямо в глаза. – Ты какая-то нервная.