Клуб был полутёмным и громким, запах дыма и дешёвой туалетной воды поднимался к потолку. Там их «мамочка» руководила потоком клиентов и выдавала мелкие поручения, а подруги были её семьёй и судом одновременно. Шайла стояла у стойки с чашкой растворимого кофе, заметила Милену первой и бросилась ей навстречу.
– Мил, что с тобой? – Шайла обняла её так крепко, что Милена почувствовала знакомое утешение. – Ты бледная, говори, что случилось.
Милена выдохнула и, не отступая от объятий, всё выпалила как могла:
– Я… в больнице сказали, я беременна.
Шайла отстранилась на шаг, глаза её расширились. Её голос был тихим, но в нём слышалась паника и забота одновременно.
– Беременна? Ты серьёзно? Мил, ты не можешь так дальше. Ты должна уйти. Это риск – для тебя, для ребёнка. Куда ты пойдёшь? Я помогу.
– Как? – Милена сжала сигарету между пальцами, хотя знала, что курить нельзя, и это была больше привычка, чем необходимость. – Как ты думаешь? На что жить? На чьи деньги? Как кормить ребёнка, если я перестану работать?
Шайла опустила голос, глядя прямо в её глаза:
– Есть варианты, Мил. Можно обратиться в приюты, в соцслужбы, есть программы помощи. Я сама помогу собраться, найду контакты. Мы найдём выход, поверь мне. Ты не останешься одна.
Милена усмехнулась через слёзы, в нём не было иронии – лишь усталость.
– Я не хочу быть обузой, Шай. И эти программы… они дают копейки. А у меня есть планы на учёбу, семестр уже не оплатить. Как мне объяснить ребёнку, что он ещё с малых лет – бремя?
Шайла подошла ближе и взяла её за руку крепче.
– Ты не бремя. Ты мать. И слушай меня: ребёнку нужно не только деньги, но и спокойная мама. Этот город и эта работа тебя ломают. Я знаю, ты думаешь о деньгах, но представь, что будет, если с тобой что-то случится. Кто тогда будет за всё отвечать?
Милена опустила взгляд на свои руки, на слегка запылённые ногти. В её голосе был зов практичности:
– Ты не понимаешь. Один месяц – и я откладываю немного. Один клиент, два – я соберу хотя бы на коммуналку и покупку подгузников. А там… там я буду искать подработку днём, как делала раньше. Я не могу просто уйти и надеяться, что кто-то позаботится о нас.
Шайла выдохнула, в ней смешались гнев и жалость.
– Мил, ты рискуешь не только своей жизнью, ты рискуешь тем, что ребёнок вырастет в страхе. Это не просто деньги – это безопасность. Я знаю, что за плечами у тебя долги, но я могу помочь найти ночную смену в кафе или уборщицу в колледже. Мы придумаем, как сдать твои конспекты, как попросить отсрочку у декана. Но ты должна обещать хотя бы попытаться.
Милена отступила, опираясь спиной о стену, и на её лице мелькнуло упрямство, которое она знала и ненавидела.
– Я не можешь обещать того, чего не знаю, Шай. Я не могу отдать своё тело и не получить на хлеб. Я должна быть уверена, что это работает. Если я не буду зарабатывать сейчас – мы останемся без крыши. Я не хочу ребёнка голодным.
Шайла замолчала, затем почти шёпотом сказала:
– Тогда хотя бы подумай о том, чтобы сокращать риски. Не приходи на встречи в опасные районы, не работай с теми, кто тебя пугает. Попроси, чтобы тебя ставили на дневные смены. Дай мне шанс помочь, пожалуйста.
Милена закрыла глаза и позволила себе минуту молчания, чтобы услышать в голове биение собственного сердца и то, что там было ещё – слабый стук новой жизни. Внутри всё ворчало и спорило: страх и расчёт, инстинкт защищать и умение выживать.
– Я подумаю, – наконец прошептала она. – Но я не обещаю. Пока не увижу конкретных денег, я не смогу просто бросить это. Извини.
Шайла сжала её руку и, не демонстрируя поражения, сказала твёрдо:
– Хорошо. Я не сдамся. Я буду с тобой, но обещай мне одно: если будет опасно – уезжай к маме, ко мне, куда угодно. Ты не одна, Мил.
Они стояли в толпе, где музыка и смех были фальшиво громкими, и Милена поняла, что это обещание – крошечный мост между тем, где она была, и тем, куда нужно идти. Она не знала, каким будет следующий шаг, но знала одно: в её мире появилась ещё одна обязанность, ещё одна причина думать о завтрашнем дне иначе.
Тем временем Эля сидела у окна дольше, чем планировала; свет фонаря делал её комнату похожей на аквариум, где всё медленно плывёт и задерживается. В памяти снова всплывали те жужжащие пчёлы – не столько звук, сколько ощущение: настойчивое, раздражающее, как будто что‑то внутри неё всё время пыталось выбраться наружу. Эти образы не требовали слов; они были телом воспоминаний. Она вспоминала ту ночь не как последовательность действий, а как точку, после которой всё изменилось: тон голоса, запах, шаги – и потом тишина, от которой не спасали ни слова, ни закрытые двери. Она не обсуждала это ни с кем, даже с тётей Марго – молчание было её щитом и наследием одновременно.