Анна стояла над ними, тяжело дыша. Её руки дрожали, но не от страха – от странного, почти эйфорического облегчения. Она огляделась. Всё было залито кровью – стены, мебель, её одежда. Но это не имело значения. Она сделала то, что должна была сделать. За окном пели птицы. Где-то вдали слышался смех детей. Жизнь продолжалась – но теперь уже без них.
Кристина бежала по коридору, прижимая к груди плюшевого медведя. Она хотела показать родителям рисунок, который только что закончила – яркое солнце, две девочки, держащиеся за руки, и надпись «Я люблю вас». Её лицо светилось от предвкушения: «Сейчас мама и папа улыбнутся, обнимут меня, скажут, что я молодец…» Она толкнула дверь спальни – и замерла на пороге. Сначала она не поняла, что видит. Комната была залита красным. Кровать, стены, пол – всё в крови. А посреди этого хаоса стояла Анна. Её руки, лицо, платье – всё было в багровых разводах. В правой руке она сжимала окровавленный нож, в левой – что‑то тёмное, липкое…
– Аня?.. – прошептала Кристина, голос дрогнул. – Что ты… что ты сделала?
Анна медленно повернула голову. Её глаза, обычно тусклые и покорные, теперь горели странным огнём. Она улыбнулась – криво, почти радостно – и подняла руку, показывая то, что держала: это была часть человеческой плоти, ещё тёплая, ещё пульсирующая.
– Смотри, Кристина, – её голос звучал тихо, почти ласково. – Теперь они не смогут нас бить.
Кристина вскрикнула. Плюшевый медведь выпал из её рук. Она развернулась и бросилась прочь – мимо гостиной, мимо кухни, к входной двери. Её сердце колотилось так сильно, что казалось, готово было вырваться из груди. Она не думала, куда бежит – просто знала: нужно спастись, нужно рассказать, нужно, чтобы кто‑то помог.
Соседи, услышав истошный детский крик, выбежали на улицу. Кристина стояла у их калитки, вся в слезах, дрожащая, в испачканной одежде.
– Девочка, что случилось?! – воскликнула соседка, пожилая женщина с седыми волосами.
– Там… там… – Кристина задыхалась от рыданий, не могла выговорить. – Мама… папа… Анна…
Несколько мужчин из соседних домов бросились к дому Кати и Олега. Когда они вошли в спальню, их лица исказились от ужаса. Анна сидела на краю кровати, всё ещё сжимая нож. Рядом с ней лежали отрезанные части тел её родителей. Она качалась вперёд‑назад, напевая что‑то себе под нос. Увидев людей, она улыбнулась:
– Они больше не будут нас обижать, – сказала она, словно объясняя очевидное. – Теперь мы свободны.
Один из мужчин, сглотнув, достал телефон:
– Вызывайте полицию. И скорую.
В участке Кристина сидела на жёстком стуле, обхватив колени руками. Перед ней стояла чашка горячего чая, но она не притронулась к ней. Напротив неё – следователь, мужчина с усталыми глазами.
– Кристина, я понимаю, что тебе страшно, – его голос звучал мягко, но настойчиво. – Но нам нужно знать правду. Расскажи, что происходило в вашем доме.
Девочка подняла глаза, полные слёз:
– Они… они не любили Аню. Никогда.
– Кто не любил? – уточнил следователь.
– Мама и папа. Они говорили, что она… что она монстр. Что она не должна была родиться. – Её голос дрожал. – Они били её. Часто. Закрывали на чердаке. Ей давали объедки. А мне… мне покупали всё, что я хотела.
– Ты пыталась помочь сестре? – спросил следователь.
– Да! – Кристина всхлипнула. – Я прятала ей конфеты, говорила маме, чтобы она была добрее… Но они не слушали. Они говорили: «Если бы не Вера Ивановна, мы бы её отдали».
– Вера Ивановна – это ваша бабушка?
– Да. Она умерла, когда нам было четыре. Если бы она была жива, она бы защитила Аню…
Следователь сделал пометку в блокноте.
– А что случилось сегодня? Ты видела, как Анна… сделала это?
Кристина закрыла лицо руками:
– Я зашла в спальню. А там… там кровь. И Аня держала… держала… – она разрыдалась. – Она улыбалась! Как будто это игра!
Анну доставили в больницу. Её отмыли, обработали раны на руках, но её глаза оставались пустыми, отстранёнными. Она не сопротивлялась, не кричала – просто сидела, уставившись в одну точку. К ней приходили психиатры, психологи, судебные эксперты. Они задавали вопросы, показывали картинки, просили рассказать о своих чувствах. Анна отвечала редко, а если и говорила, то одно и то же: