– В тюрьме, – ответила она ровным голосом.
– Это лечебница. Мы хотим помочь тебе.
– Помочь? – она рассмеялась, и звук этот был похож на скрежет металла. – Вы бьёте меня. Вы колотите меня иглами. Это не помощь.
Врач вздохнул, сделал пометку в блокноте.
– Ты агрессивна. Ты не хочешь сотрудничать.
– А вы хотите, чтобы я улыбалась и благодарила? – её глаза сверкнули. – Где Кристина? Где моя сестра?
Упоминание сестры заставило врача на секунду замереть. Он знал историю – все здесь знали. Но вслух говорить об этом было не принято.
– Кристина в безопасности, – сказал он осторожно. – У неё новая семья.
Анна молчала. Потом тихо произнесла:
– Она не придёт ко мне?
– Нет. Это запрещено.
– Потому что я монстр? – спросила она, но врач не ответил.
Дни тянулись в одном ритме: уколы, осмотры, принудительные прогулки по двору, огороженному сеткой. Иногда Анна пыталась заговорить с другими пациентками – но те либо боялись её, либо сами были слишком погружены в свой мир. Однажды пожилая женщина в соседней палате, бормотавшая что‑то о «голосах», вдруг посмотрела на Анну и сказала:
– Ты не такая, как мы. Ты видишь.
– Вижу что? – спросила Анна.
– Правду. – Женщина улыбнулась, обнажив беззубый рот. – Они все лгут. Но ты знаешь.
Анна не ответила. Но в ту ночь она долго не могла уснуть, думая о словах старухи.
Через месяц её перевели в одиночную камеру – после того, как она разбила лампу и попыталась порезать себе вены осколками. Её связали, сделали ещё один укол, а затем оставили одну, в тишине. Она лежала на жёстком матрасе, глядя в потолок, и думала: Это никогда не закончится. Они просто заменят одних мучителей на других. Иногда по ночам ей снились кошмары – не о родителях, не о крови, а о Кристине. Сестра стояла вдалеке, улыбалась, но когда Анна пыталась подойти ближе, Кристина исчезала. Просыпалась она в холодном поту, сжимая кулаки, с одним желанием – вырваться. Но стены были крепкими. Двери – надёжными. А люди вокруг – равнодушными. И только в редкие минуты тишины, когда никто не следил за ней, Анна шептала себе под нос:
– Я ещё покажу им.
Её глаза, холодные и ясные, смотрели в будущее – в котором, как она верила, обязательно наступит день, когда она снова будет свободна.
Часть третья
«Лабораторная крыса в бегах»
Шесть лет Анна провела в стенах психиатрической лечебницы – шесть лет непрекращающейся борьбы, боли и глухого, упрямого сопротивления. Она не смирилась. Не стала «удобной» пациенткой. Её непокорность была острой, как лезвие, и столь же опасной для тех, кто пытался её сломать.
Первые годы её «воспитание» сводилось к примитивной схеме: непослушание – наказание. Когда Анна отказывалась принимать лекарства, её фиксировали на койке – грубые ремни впивались в запястья и лодыжки, а медсестра вталкивала ложку с горьким сиропом между стиснутыми зубами. Она кусалась – и получала за это удары по лицу; пыталась вырваться – и тогда санитары наваливались всем весом, прижимая к матрасу. Однажды она разбила стакан и, схватив осколок, приставила его к горлу санитарки. Та завизжала, отпрянула – в палату ворвались трое мужчин, скрутили Анну, заломили руки за спину. В тот же день ей поставили сразу два укола – седативного и нейролептика. Она уснула, но во сне кричала, дёргалась, а когда очнулась, обнаружила на запястьях свежие синяки от ремней. Её наказывали по‑разному: лишали прогулок – она сидела в четырёх стенах, считая трещины на потолке; уменьшали порции еды – она глодала хлеб, представляя, что это плоть тех, кто её мучил; запирали в «тихую комнату» – голую камеру без окон, где единственным звуком было её собственное дыхание. Но чем жёстче было давление, тем яростнее она сопротивлялась. Она царапала стены, выкрикивала оскорбления, имитировала припадки – лишь бы не подчиняться. Однажды она проглотила пуговицу от халата, чтобы попасть в хирургическое отделение – надеялась, что там будет легче сбежать. Её прооперировали под общим наркозом, а после возвращения в палату надели смирительную рубашку. Медперсонал называл её «зверем», «монстром», «безнадёжной». Санитарки шептались, что от неё нужно избавиться – отправить в колонию для несовершеннолетних или в ещё более закрытое учреждение. Но юридически она оставалась пациенткой, а значит – их «ответственностью».