В день, когда Анне исполнилось двенадцать, в отделении появился главный врач – доктор Григорьев. Он вошёл в её палату без сопровождающих, сел напротив на стул и долго смотрел на неё, не говоря ни слова. Анна ответила взглядом – холодным, немигающим.
– Ты изматываешь себя и нас, – наконец произнёс он. – Но это не приносит результата.
– А что принесёт? – её голос звучал глухо, словно из‑под толщи воды.
– Возможно, другой подход. Тебя переводят.
Анна напряглась:
– Куда? В карцер?
– В другую больницу. Там будет работать психиатр из Германии – Клаус Брунхейт. Он… – Григорьев запнулся, подбирая слова, – он не верит в насилие. Считает, что даже самые тяжёлые случаи можно лечить через диалог.
Анна рассмеялась – резко, отрывисто:
– Диалог? Со мной? Вы шутите.
– Нет. Он уже изучил твоё дело. Говорит, что твоя агрессия – это крик о помощи.
– Мой крик – это не «о помощи», – прошипела Анна. – Это предупреждение.
Григорьев вздохнул:
– Я знаю, что ты не веришь. Но он настаивает. Говорит, что хочет попробовать.
– Попробовать что? – Анна наклонилась вперёд, её глаза сверкнули. – Заставить меня полюбить его? Как Кристину заставили любить новых родителей?
Доктор помолчал, затем тихо ответил:
– Он хочет понять тебя. Не сломать. Не подавить. А понять.
Анна откинулась назад, уставившись в потолок. В её голове крутились мысли: Новый врач. Новые игры. Новые цепи.
– Если он думает, что я буду играть по его правилам, – прошептала она, – то он ошибается.
Григорьев встал, направляясь к двери:
– Посмотрим. Возможно, ты тоже ошибаешься.
Когда он ушёл, Анна осталась одна. Она подошла к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу. Вдалеке виднелись деревья, за ними – забор, а ещё дальше – мир, который она почти забыла.
– Клаус Брунхейт, – повторила она мысленно. – Пусть приходит. Пусть пытается. Я всё равно не стану послушной.
Но в глубине души, под слоями гнева и боли, шевельнулось что‑то новое – не надежда, нет, а лишь слабый отблеск любопытства. Что, если он действительно другой?
Когда Анну перевезли в новую клинику, она едва ли заметила разницу: те же белые стены, те же стальные двери, тот же запах антисептиков, въевшийся в ноздри за годы пребывания в лечебницах. Её провели по длинному коридору – шаги санитаров гулко отдавались под потолком – и остановили у массивной двери с табличкой
– Hier, bitte, – произнёс один из санитаров, толкая её внутрь. По‑немецки. Значит, он из тех, кто работает с Брунхейтом.
В комнате было холодно. В центре – металлическое кресло с ремнями, у стен – аппараты с мигающими индикаторами, на столах – шприцы, датчики, стеклянные колбы. У окна стоял мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и внимательными, чуть прищуренными глазами. Доктор Клаус Брунхейт. Он обернулся, увидев её, и на лице его мелькнула тень… не жалости, нет – интереса. Как у учёного, разглядывающего редкий экземпляр под микроскопом.
– Guten Morgen, Anna, – произнёс он по‑немецки, затем тут же перешёл на русский, но с явным акцентом. – Я – доктор Брунхейт. Для вас – просто Клаус, если позволите.
Анна не ответила. Она смотрела на ремни на кресле, на иглы на столе, на санитаров, замерших у дверей. Опять.
– Не бойтесь, – продолжил он, делая шаг вперёд. – Я не буду делать вам больно. Пока. – Последнее слово он добавил почти шёпотом, будто про себя. – Но нам нужно начать работу. Вы… особенная.
Санитары схватили её за руки. Анна рванулась, но их хватка была железной. Её усадили в кресло, затянули ремни на запястьях, лодыжках, даже на лбу – чтобы не дёргалась. Брунхейт подошёл ближе, достал из кармана лупу и внимательно осмотрел её лицо – скулы, глаза, линию подбородка.