– Ваша внешность… – пробормотал он. – Аномалия. Но не уродство. Нет. Это… совершенство иного рода. Wie bei einem Kunstwerk.
– Вы собираетесь меня рисовать или резать? – процедила Анна сквозь зубы.
Доктор улыбнулся – тепло, почти по‑отечески.
– И то, и другое, возможно. Но сначала – изучать. Я читал ваше досье. Вы родились мёртвой. Но ожили. Это… феноменально.
– Хотите повторить эксперимент? – Анна оскалилась. – Проверить, умру я снова или нет?
– Nein, – он покачал головой. – Я хочу понять, почему вы живы. Почему ваш мозг, ваше сознание… такие. Вы агрессивны, да. Но это не болезнь. Это – защита.
Санитары начали крепить датчики к её вискам, груди, запястьям. Один из них, самый крупный, с бычьей шеей, слишком резко воткнул иглу в вену. Анна вскрикнула от боли.
– Achtung! – рявкнул Брунхейт по‑немецки. – Nicht so grob!
Санитар отдёрнул руку, бросил на доктора недовольный взгляд, но промолчал.
– Спасибо, – холодно сказала Анна, глядя на Брунхейта. – Вам нравится говорить на языке фашистов на земле, где их расстреливали?
Он не обиделся. Только приподнял бровь.
– Язык – это инструмент. Как скальпель. Им можно резать, можно спасать. Я выбрал второе.
– А если ваш скальпель сломается? – она наклонила голову. – Что тогда?
Он задумался, потом ответил:
– Тогда я возьму другой. Но я не остановлюсь.
– У вас есть дети, доктор? – вдруг спросила Анна.
Брунхейт замер. В его глазах мелькнуло что‑то… тёплое.
– Ja. Дочь. Грета. Ей семнадцать. Она хочет стать врачом, как я.
– Значит, она долго не проживёт, – Анна улыбнулась, но улыбка вышла острой, как лезвие. – Если станет как вы.
Доктор не ответил сразу. Он медленно отошёл к столу, взял шприц с прозрачной жидкостью.
– Возможно. Но она хотя бы попытается. – Он повернулся к санитарам. – Beginnt die Aufzeichnungen.
Датчики защелкали, аппараты загудели. Брунхейт поднёс шприц к её руке.
– Это не успокоительное, – пояснил он. – Просто вещество, которое поможет мне лучше видеть вашу реакцию. Ваш потенциал.
Игла вошла в кожу. Анна сжала кулаки, но не закричала.
– Strom anlassen, – тихо сказал Брунхейт по‑немецки.
По телу прошла волна тока – не сильная, но ощутимая. В глазах потемнело, но сознание осталось ясным. Она почувствовала, как что‑то внутри неё шевелится – будто спящий зверь, которого разбудили. Брунхейт смотрел на мониторы, на скачущие графики, и его губы тронула улыбка.
– Ja… – прошептал он. – Das ist es.
Каждый новый день в клинике доктора Брунхейта превращался для Анны в череду мучительных испытаний. Поначалу она ещё пыталась сопротивляться – кричала, билась в ремнях, плевалась в санитаров, – но вскоре поняла: здесь её воля не значит ничего. Всё подчинялось холодному, методичному ритму исследований, где она была не пациенткой, а объектом.
Первый «сеанс» начался с электростимуляции. Анну усадили в то же металлическое кресло, зафиксировали так, что даже пальцы нельзя было согнуть. Брунхейт, в белом халате, с блокнотом в руке, склонился над панелью управления.
– Heute messen wir Ihre Reaktionsgeschwindigkeit, – проговорил он по‑немецки, затем перевёл: – Сегодня мы измеряем скорость вашей реакции. Не бойтесь. Это… безболезненно.