«Безболезненно» оказалось ложью. Первый разряд тока ударил по нервам – не смертельный, но резкий, как укус змеи. Анна дёрнулась, зубы сжались, из горла вырвался сдавленный стон. Брунхейт внимательно следил за мониторами, записывал показатели.
– Sehr interessant… – пробормотал он. – Очень интересно. Ваш болевой порог выше среднего.
Следующий разряд был сильнее. Анна закричала.
На второй день её отвели в другое помещение – с большим резервуаром, наполненным ледяной водой. Санитары, молча и деловито, стянули с неё одежду, прикрутили к металлической раме, а затем медленно погрузили в воду.
– Дышите глубже, – посоветовал Брунхейт, стоя у края. – Это всего лишь тест на стрессоустойчивость.
Вода сомкнулась над головой. Анна забилась, но ремни держали крепко. Лёгкие горели, перед глазами поплыли чёрные пятна. В последний момент, когда сознание уже готово было погаснуть, её вытащили. Она кашляла, захлёбывалась, а доктор спокойно отмечал в блокноте:
– Гипоксия вызвала кратковременную потерю сознания. Но восстановление… впечатляющее.
Третий день начался с инъекций. В процедурном кабинете её привязали к кушетке, а медсестра – та самая, что когда‑то пыталась влить ей лекарство в рот, – достала шприц с мутно‑жёлтой жидкостью.
– Что это? – хрипло спросила Анна.
– Экспериментальный нейромодулятор, – пояснил Брунхейт. – Он… откроет новые грани вашего сознания.
Игла вошла в вену. Через несколько секунд по телу разлилось странное тепло, а затем – волна нестерпимого зуда. Анна стала рвать на себе кожу, царапать грудь, пока санитары не скрутили её.
– Это… это чешется!.. – выдавила она сквозь слёзы.
– Да, – кивнул доктор. – Побочные эффекты неизбежны. Но результат… он того стоит.
Четвёртый день принёс новую пытку. На этот раз её поставили на узкую платформу, а вокруг разместили динамики. Брунхейт нажал кнопку – и комнату разорвал оглушительный звук, смесь скрежета металла, воя сирены и искажённых человеческих криков.
– Акустическая дезориентация, – объяснил он, наблюдая за её реакцией. – Как вы себя чувствуете?
Анна не могла ответить. Её уши будто разрывались изнутри, голова раскалывалась, перед глазами мелькали вспышки. Она упала на колени, зажимая ладонями уши, но звук не прекращался.
Пятый день оказался самым страшным. Её привели в маленькую комнату без окон. В центре стоял стул, а рядом – два санитара с непроницаемыми лицами. Брунхейт вошёл следом, держа в руках тонкую верёвку.
– Сегодня мы проверим ваш инстинкт выживания, – сказал он, завязывая петлю.
Анна поняла всё без слов. Один санитар схватил её за плечи, второй накинул петлю на шею и резко затянул. Воздух перестал поступать. Она забилась, царапая верёвку, но хватка мужчин была железной. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, а потом… Брунхейт махнул рукой – петлю ослабили. Анна рухнула на пол, кашляя, хватая ртом воздух. Доктор склонился над ней, записывая что‑то в блокнот.
– Пульс учащён, зрачки расширены, – бормотал он. – Но сознание сохранилось. Замечательно.
Она подняла на него взгляд – полный ненависти, но и чего‑то ещё… любопытства.
– Вы… вы не человек, – прохрипела она.
Он улыбнулся – тепло, почти ласково.
– Я учёный, Анна. А вы – мой самый ценный эксперимент.
И, не дожидаясь ответа, кивнул санитарам:
– Продолжаем.
После изнурительных «сеансов» с доктором Брунхейтом день Анны не заканчивался. Когда её, обессиленную, с дрожащими руками и мутной головой, возвращали в палату, начиналось другое испытание – тайное, грязное, о котором никто не говорил вслух.
Санитары – те самые, что держали её во время электрошока и удушения, – имели свой «бизнес». Они знали: пациентки в таком состоянии не смогут сопротивляться, не смогут закричать так, чтобы их услышали, не смогут даже толком запомнить лица. А если и запомнят – кому они расскажут? Кто им поверит?
В первый раз это случилось через неделю после начала «экспериментов». Анна лежала на койке, пытаясь отдышаться после очередной серии инъекций. Тело ломило, в висках стучало, перед глазами плыли цветные пятна. Дверь скрипнула. Она повернула голову – в проёме стояли двое санитаров и незнакомый мужчина в потрёпанной куртке.